Танцуй

Сидя на крыльце своего небольшого домика, цыганка рассеянно улыбалась и вглядывалась в линию горизонта. Уставшее за день солнце почти полностью утонуло в море, и лишь маленький его краешек освещал небольшую бухту, провожая бушевавшую недавно бурю. Но вот и он исчез, и на городок опустилась душная испанская ночь, благоухающая восхитительными цветочными ароматами.

Темноволосая девушка легко поднялась со ступенек и, не обуваясь, ступила на узкую дорожку. Дорожка была вымощена гладкими, обласканными морскими волнами камнями и петляла меж цветочных кустов, спускаясь к морю. Уже привычным жестом цыганка сорвала с ближайшего куста пушистый цветок и, закрепив его в густых локонах, пошла по дорожке, то и дело уклоняясь от ветвей, еще не высохших после дождя.

Море после бури было великолепно. Оно восхищало и одновременно внушало какой-то благоговейный страх, поселяло где-то глубоко безотчетное чувство счастья и заставляло обратиться к самым потаенным уголкам души, к самым дорогим сердцу воспоминаниям. Оно убаюкивало и ласкало, дарило чувство свободы и вместе с тем — защищенности. Как ни странно, только здесь цыганка могла чувствовать себя абсолютно счастливой и умиротворенной.

Она ступила босыми ногами в воду, почувствовав, как теплая вода нежно лизнула ноги, и погрузилась в воспоминания.

Тем летом под ее ногами был не мокрый песок, а горячая поверхность булыжной мостовой. Все существо заполнял не шум прибоя, а многоголосый гул большого города. В нос проникали не насыщенные ароматы цветов, а сухие запахи плотно застроенных улиц. Но, тем не менее, это было лето, которое она тоже могла назвать счастливым. Вот только счастье было совсем иным: не спокойным, а каким-то дерзким и всеобъемлющим. Не живущим в душе, а рвущимся наружу.

Тот ее танец на площади отличался от остальных. Казалось бы, та же самая мостовая, те же самые восхищенные зрители, тот же самый молоденький мальчишка-цыган с бубном. Но тогда она впервые ощутила молчаливое восхищение и танцевала лишь для одного человека, отчаянно пытаясь найти в толпе его глаза. Цыганка изящным жестом поднимала вверх тонкие руки, и десятки браслетов звенели в такт бубну, будто умоляя незнакомца отозваться. Подол ярко-алой юбки взметался снова и снова, раз за разом описывая дугу вокруг гибкого тела девушки. Ноги отбивали ритм, с легкостью выполняя малейшие желания цыганки. И искренняя улыбка, сияющая на смуглом лице, в тот вечер сверкала лишь для одного.

Она заметила его, когда в очередной раз закружилась в складках юбки: восторженные голубые глаза мелькнули среди других, будто маяки. Почти незаметное движение шеи — и тяжелые темные локоны, едва взлетев, тут же осыпались каскадом на точеные плечи. Цыганка, подхватив подол расклешенной юбки, низко поклонилась зрителям и, бросив последний взгляд в ясные глаза, убежала.

С тех пор он непременно появлялся на площади каждый вечер, молчаливо любуясь ее изящным танцем. Она каждый свой танец посвящала лишь ему, и он это, конечно же, понимал. Она грациозно выгибала спину, звенела браслетами, пряталась под вуалью волос и таинственно улыбалась, очаровывая его своей улыбкой. И каждый вечер убегала в момент, когда он ждал этого меньше всего.

Лишь однажды она встретила его днем. Он растерялся, но она снова улыбнулась, и он, взяв цыганку за руку, повел ее гулять по городу. Не говоря друг другу ни слова, они улыбались, наслаждаясь мягкими прикосновениями ладоней, и вместе щурились, глядя на палящее городское солнце.

С заходом солнца они оказались на площади, где она снова танцевала так, как не танцевала никогда раньше. Этот танец тонул во всеобщем восторге, и лишь он грустно улыбался, потому что понимал: она прощается с ним. Этот танец был самым долгим, она танцевала до тех пор, пока над площадью не зажглись фонари, а большинство зрителей не разошлись по своим делам. Лишь он продолжал стоять и жадно впитывать глазами каждую черточку, будто стараясь отпечатать ее образ в своем сознании. Когда из его улыбки исчезла грусть, она взметнула волосами в последний раз, в последний раз поклонилась — только ему — и, быстро перебирая ногами с тонкими лодыжками, вокруг которых путался подол юбки, скрылась в темноте мадридской ночи.

На следующий день она оказалась в этом домике. Только здесь поняла, что ее счастье — это покой, что ее жизнь — дыхание моря за окном и яркие воспоминания. Жизнь в нескольких сотнях километров от гостеприимного Мадрида, в котором жил он — такой же большой, сильный и яркий, как и сам город.

Вот только ее домом ни он сам, ни город стать не могли.

Цыганка, снова улыбнувшись, подхватила с песка плоский камешек и, наклонившись, бросила его в воду. Он трижды отскочил от поверхности, прежде чем утонуть, а девушка, распрямившись, вдохнула полной грудью.

Она была абсолютно счастлива. Ведь у каждого свое счастье.