Я и мой кот Элиот

Но это неважно. Всё — неважно.

Я в последний раз крепко-крепко сжимаю его руку, убеждаюсь, что он открыл глаза, и тихо рассказываю на ухо, что произошло.

— Ты будешь жить, — говорю я.

Он прищуривается, как кошка на солнечном подоконнике, и мне кажется, что на секунду мир замирает.

— Прости, Лео.

Я знаю, что этой фразой он извиняется за всё сразу. За то, что стоит на грани смерти; за то, что я чувствую себя виноватым; за то, что, возможно, ничего не получится; за то, что нам… мне тогда придется его потерять. За то, что так долго не замечал, что же происходило на самом деле.

Я знаю, и я прикрываю глаза, прощая его за то, в чём никогда не винил. Я отпускаю его руку.

— Шалтай-Болтай, я отрицаю тебя, — успеваю только услышать, когда распахиваются двери операционной, и уже через две секунды врачи начинают железными голосами кричать приказы.

Кажется, что узор статицы у меня на спине полыхает огнём, как волшебная метка, связанная с Элиотом. Я сползаю по стене и прячу лицо в руках, готовясь к долгому ожиданию.

Уже после операции мне объясняют, что было поражено правое лёгкое, и его часть пришлось удалить. Объясняют, что Элиоту теперь нужно будет проходить реабилитацию и делать много разных упражнений, и я обещаю себе запомнить каждое и чётко его контролировать. Хотя, конечно, он всё равно остаётся в стационаре, и за ним следят врачи, но я хочу знать всё. Я хочу помнить.

Как только к Элиоту разрешают заходить, я захожу и остаюсь рядом с ним почти всё время, пока можно. Он не против. Я прихожу каждый день, чуть ли не живу в клинике, и мы очень много говорим. Иногда у него начинает болеть или кружиться голова, и тогда говорю только я, или мне вообще приходится уйти, бывает по-разному. Врачи говорят, что это нормально.

Иногда я ненадолго забираюсь к нему под одеяло, пока никто не видит, и немного обнимаю его, «грею», дышу с ним в унисон. Это трудно и в принципе незачем, но я хочу, чтобы он знал, что я рядом. Потом я шучу:

— Я буду твоим вторым лёгким.

А он отвечает:

— Ты моё первое лёгкое. Всегда был.

И мы смеёмся.

Через некоторое время Винсент знакомит нас с одним человеком из организации «Пандора». У этого человека удивительно длинные и яркие волосы, и его зовут Руфус Барма. Он иностранец, из той же страны, что и Исла Юра, поэтому, в первый раз увидев его, я серьёзно пугаюсь. Но позже оказывается, что у них нет почти ничего общего. Во всяком случае, Руфус кажется мне уравновешенным и настроенным доброжелательно, хоть и повернутым на информации. В каком-то роде.

Это знакомство оказывается для нас очень важным, но, с другой стороны, болезненным. Руфус рассказывает страшные истории, и поколения Гленов, существующие внутри меня, подтверждают, что это правда. Он рассказывает о том, что существует другой мир, где случилось почти то же самое, но намного хуже. Там Гилберт забыл о том, что был Баскервилем, и никогда не говорил Винсенту целыми днями те слова, что сказал мне тогда в подвале Найтреев, — и Винсент вырос совсем другим, полным боли и ненависти к себе. Но, что самое ужасное, там Элиота нельзя было спасти, и он умер, отрёкшись от Шалтая-Болтая, чтобы не перекладывать на других ответственность за свою жизнь.

Когда Элиот слышит это, он сначала хмурится, что-то просчитывая, а потом улыбается совершенно счастливо и искренне. Он говорит, это так на него похоже, что он может собой гордиться. Мне хочется его за это побить: останавливает только то, что он и без того в больничной койке.

В целом, мы вместе идем на поправку. Элиот выполняет упражнения, терпит головные боли и хвастается похвалами от врачей и тем, что дети с соседнего этажа его обожают. Я пытаюсь свыкнуться с тем, чем являюсь, хожу к Винсенту стричь челку и больше не ношу очки. Ну, только иногда те, красивые, хипстерские, чтобы порадовать и рассмешить Элиота — к счастью, они отмылись от крови.

С мистером Найтреем мы не связываемся. Мы знаем, что однажды придётся, потому что он тоже состоит в Пандоре, к тому же, когда-нибудь нам предстоит решить проблему приюта Фионы.

Но пока что всё это ждёт, и мы, как кошки в солнечный день, греемся в тёплых лучах и наслаждаемся настоящим моментом, учась жить и дышать заново.