Фандом: Pandora Hearts. Иногда я на полном серьёзе путаю Элиота с котом, просто потому, что отличия можно по пальцам пересчитать, особенно когда он шипит на меня, а потом отворачивается, как будто прижимает уши, и просит перестать курить всякую гадость. Ну, что я могу с собой поделать, если это помогает расслабиться и перестать замечать искры света, от которых, сколько я себя помню, рябит в глазах? Это, а ещё — его присутствие и убийственная похожесть на кота.
Добавить в моё избранное
53 мин, 35 сек 16218
Когда Элиот хватается за грудь, я вспоминаю, как сегодня ночью он робко касался татуировки у меня на спине, и с ужасом думаю, что, возможно, через пару минут этот рисунок будет единственным напоминанием об Элиоте в моей жизни. А я не могу даже отползти в сторону, чтобы увидеть его лицо.
Из-за Шалтая-Болтая я вижу, как подкашиваются его ноги, а затем Шалтай начинает исчезать. Я еле-еле срываю с себя дурацкие очки, потому что реальность вдруг заплывает влагой, подёрнутой красным из-за стекающей крови. Элиот не падает, как мёртвые тела рядом со мной, он… повисает на чьих-то руках. Как сквозь пелену, я слышу шум шагов. Кто-то осторожно поддерживает меня за плечи.
— Лео, слышишь меня? Ты должен объяснить, что произошло, это очень важно.
Чувствую в горле ком, и лёгкие всё ещё болят. Взгляд не хочет фокусироваться: я вижу перед собой большое чёрное пятно и смутно угадываю, что это, наверное, Гилберт. Цепляюсь за его руки, оттягиваю его рукава, пытаясь встать, хотя всё тело ломит и скручивает; хотя хочется упасть в обморок и никогда больше не открывать глаза. Я говорю ему, что Шалтай-Болтай чуть не убил Элиота. Я говорю ему, что это всё моя вина. Я говорю, что если бы меня не было, с Элиотом бы ничего случилось, но это существо, эта Цепь, этот Шалтай-Болтай… его тянет ко мне. Это я его притянул, это с самого начала был я, и не было никакой болезни. Я говорю, что если Элиот будет отрицать Шалтая, Элиот умрёт. Мне не хватает воздуха, и я глотаю слова, и получаются рваные звуки, получаются кривые обрывки речи, но Гилберт держит меня за плечи и слушает внимательно, как будто понимает каждое слово, хотя я сам себя не понимаю. Сам себя не понимаю, и дело даже не в том, что не получается связно говорить, а в том, что мне неизвестны такие слова. Чувство такое же, как тогда, в расщелине, когда я заставил Элиота заключить контракт. Я не знаю этих слов и этих действий, но их знает что-то внутри меня, и лучше бы я мог переложить вину на свою шизофрению, чем понимал, что дело на самом деле не в этом.
Гилберт обнимает меня и говорит, что я не виноват. Он говорит, что никто не виноват в том, что существует, и что никто не может знать всё наперёд. Я щурюсь, влага скапливается между ресницами, между веками, и я всё ещё не вижу его лица — только чёрное пятно. Я ему не верю.
Очень скоро рядом с чёрным пятном появляется светлое. Я догадываюсь, что это Винсент. Винсент вытирает моё лицо рукавом, и я вижу за его спиной огромную спящую мышь.
— Ты потом разберёшься, кто был или не был виноват. Слушай внимательно: я вызвал скорую помощь. Они уже едут. В машину с Элиотом возьмут одного человека. Этим человеком будешь ты. Стрелка на печати Элиота почти завершила оборот. Это значит, если кто-то из приютских детей использует Шалтая ещё пару раз, у него уже не будет шанса. Ты должен заставить его отказаться от контракта только в тот момент, когда вы будете ехать по коридору в операционную. У него почти сразу начнётся кровотечение: он уже на грани, и всё было бы ещё хуже, если бы Соня его не усыпила. Ты должен рассчитать время: в операционную тебя не пустят, но если поспешишь, они могут не успеть его спасти.
У меня снова перехватывает дыхание. На этот раз от нестерпимой надежды. Элиот может выжить. Элиот должен выжить. Если я могу что-то для этого сделать, я сделаю всё.
Я киваю. Винсент откуда-то достаёт платок и вытирает с моего лица новые слёзы и кровь, торопливо повторяя инструкцию. Я не спрашиваю ни его, ни себя, откуда они с Гилбертом знают, что происходит и что нужно делать. Это неважно, потому что единственное, что мне нужно было, я уже знаю: Элиота можно спасти. Значит, я сделаю это.
Врачи долго не могут понять, что происходит, и почему Элиота вообще надо куда-то везти. Они говорят об этом всю дорогу, а я держу его за руку, смотрю, как поднимается и опускается его грудь, пока он дышит во сне, и радуюсь, что они только говорят, но всё равно делают, как их попросили. Возможно, Винсент заплатил за это, возможно, кто-то из руководства клиники ему должен, я не знаю.
За то небольшое время, что мы ждём скорую в особняке, Винсент успевает объяснить мне, что такое Бездна, Цепи, Пандора — в общих чертах. Он говорит, что я — Баскервиль, как и они с Гилбертом, но, более того, я — перерождение Глена. И хотя мне непонятно толком, что это значит, я знаю, что Винсент не врёт, потому что голоса отзываются на эти слова единодушным согласием. Именно то, что я — Глен (как бы странно это ни звучало), и является причиной… Причиной всего.
Я вспоминаю стальной голос Винсента, когда он говорит: «Потом разберёшься, кто был или не был виноват», — и говорю себе, что он прав. Я не могу изменить то, что уже произошло. Главное, что сейчас Элиот жив и что он будет жить.
Я бужу его, когда его перекладывают на каталку. Врачи смотрят на меня неодобрительно: наверное, они правы, ведь, по сути, сейчас я толкну его к самому краю смерти для того, чтобы переложить на них обязанность по его спасению.
Из-за Шалтая-Болтая я вижу, как подкашиваются его ноги, а затем Шалтай начинает исчезать. Я еле-еле срываю с себя дурацкие очки, потому что реальность вдруг заплывает влагой, подёрнутой красным из-за стекающей крови. Элиот не падает, как мёртвые тела рядом со мной, он… повисает на чьих-то руках. Как сквозь пелену, я слышу шум шагов. Кто-то осторожно поддерживает меня за плечи.
— Лео, слышишь меня? Ты должен объяснить, что произошло, это очень важно.
Чувствую в горле ком, и лёгкие всё ещё болят. Взгляд не хочет фокусироваться: я вижу перед собой большое чёрное пятно и смутно угадываю, что это, наверное, Гилберт. Цепляюсь за его руки, оттягиваю его рукава, пытаясь встать, хотя всё тело ломит и скручивает; хотя хочется упасть в обморок и никогда больше не открывать глаза. Я говорю ему, что Шалтай-Болтай чуть не убил Элиота. Я говорю ему, что это всё моя вина. Я говорю, что если бы меня не было, с Элиотом бы ничего случилось, но это существо, эта Цепь, этот Шалтай-Болтай… его тянет ко мне. Это я его притянул, это с самого начала был я, и не было никакой болезни. Я говорю, что если Элиот будет отрицать Шалтая, Элиот умрёт. Мне не хватает воздуха, и я глотаю слова, и получаются рваные звуки, получаются кривые обрывки речи, но Гилберт держит меня за плечи и слушает внимательно, как будто понимает каждое слово, хотя я сам себя не понимаю. Сам себя не понимаю, и дело даже не в том, что не получается связно говорить, а в том, что мне неизвестны такие слова. Чувство такое же, как тогда, в расщелине, когда я заставил Элиота заключить контракт. Я не знаю этих слов и этих действий, но их знает что-то внутри меня, и лучше бы я мог переложить вину на свою шизофрению, чем понимал, что дело на самом деле не в этом.
Гилберт обнимает меня и говорит, что я не виноват. Он говорит, что никто не виноват в том, что существует, и что никто не может знать всё наперёд. Я щурюсь, влага скапливается между ресницами, между веками, и я всё ещё не вижу его лица — только чёрное пятно. Я ему не верю.
Очень скоро рядом с чёрным пятном появляется светлое. Я догадываюсь, что это Винсент. Винсент вытирает моё лицо рукавом, и я вижу за его спиной огромную спящую мышь.
— Ты потом разберёшься, кто был или не был виноват. Слушай внимательно: я вызвал скорую помощь. Они уже едут. В машину с Элиотом возьмут одного человека. Этим человеком будешь ты. Стрелка на печати Элиота почти завершила оборот. Это значит, если кто-то из приютских детей использует Шалтая ещё пару раз, у него уже не будет шанса. Ты должен заставить его отказаться от контракта только в тот момент, когда вы будете ехать по коридору в операционную. У него почти сразу начнётся кровотечение: он уже на грани, и всё было бы ещё хуже, если бы Соня его не усыпила. Ты должен рассчитать время: в операционную тебя не пустят, но если поспешишь, они могут не успеть его спасти.
У меня снова перехватывает дыхание. На этот раз от нестерпимой надежды. Элиот может выжить. Элиот должен выжить. Если я могу что-то для этого сделать, я сделаю всё.
Я киваю. Винсент откуда-то достаёт платок и вытирает с моего лица новые слёзы и кровь, торопливо повторяя инструкцию. Я не спрашиваю ни его, ни себя, откуда они с Гилбертом знают, что происходит и что нужно делать. Это неважно, потому что единственное, что мне нужно было, я уже знаю: Элиота можно спасти. Значит, я сделаю это.
Врачи долго не могут понять, что происходит, и почему Элиота вообще надо куда-то везти. Они говорят об этом всю дорогу, а я держу его за руку, смотрю, как поднимается и опускается его грудь, пока он дышит во сне, и радуюсь, что они только говорят, но всё равно делают, как их попросили. Возможно, Винсент заплатил за это, возможно, кто-то из руководства клиники ему должен, я не знаю.
За то небольшое время, что мы ждём скорую в особняке, Винсент успевает объяснить мне, что такое Бездна, Цепи, Пандора — в общих чертах. Он говорит, что я — Баскервиль, как и они с Гилбертом, но, более того, я — перерождение Глена. И хотя мне непонятно толком, что это значит, я знаю, что Винсент не врёт, потому что голоса отзываются на эти слова единодушным согласием. Именно то, что я — Глен (как бы странно это ни звучало), и является причиной… Причиной всего.
Я вспоминаю стальной голос Винсента, когда он говорит: «Потом разберёшься, кто был или не был виноват», — и говорю себе, что он прав. Я не могу изменить то, что уже произошло. Главное, что сейчас Элиот жив и что он будет жить.
Я бужу его, когда его перекладывают на каталку. Врачи смотрят на меня неодобрительно: наверное, они правы, ведь, по сути, сейчас я толкну его к самому краю смерти для того, чтобы переложить на них обязанность по его спасению.
Страница 13 из 14
