Фандом: Pandora Hearts. Иногда я на полном серьёзе путаю Элиота с котом, просто потому, что отличия можно по пальцам пересчитать, особенно когда он шипит на меня, а потом отворачивается, как будто прижимает уши, и просит перестать курить всякую гадость. Ну, что я могу с собой поделать, если это помогает расслабиться и перестать замечать искры света, от которых, сколько я себя помню, рябит в глазах? Это, а ещё — его присутствие и убийственная похожесть на кота.
Добавить в моё избранное
53 мин, 35 сек 16217
Когда миссис Найтрей почти кричит на меня: «Ты же хочешь спасти Элиота, правда?» — я уже не понимаю, какая в этом доля правды.
Мы идём в старую часть подвала, по слегка сырым, не отреставрированным коридорам. Мы проходим поворот за поворотом, очень много поворотов. В конце нас ждёт Исла Юра. За его спиной — огромные золотистые ворота, украшенные сверху повторяющимся узором из прутьев. За воротами — кромешная тьма.
Мне кажется, что голоса идут прямо оттуда, из этой тьмы. Мне кажется, они говорят что-то очень-очень важное, но я столько лет игнорировал их, что не могу разобрать. Их много, но они слабые. Они не могут до меня достучаться, и я не могу понять, что мне нужно делать. Зачем мне эти ворота, почему там так темно и почему свет старых ламп не проникает за золотистые прутья.
Я вырываюсь из хватки миссис Найтрей почти сразу, как только вижу, что Исла Юра протягивает ей пистолет, но уже поздно. Она наставляет дуло на меня, спокойно, как будто делала это всю жизнь.
Я не двигаюсь. Я не хочу умирать. Я надеюсь, меня привели сюда не для того, чтобы просто застрелить.
— Хороший мальчик, Лео. Стой так. Понимаешь, господин Исла Юра хочет, чтобы ты очень-очень скоро поучаствовал в одном его ритуале.
Исла Юра перебивает её своим слащавым голосом.
— Видите ли, Лео, у меня есть очень интересные подозрения относительно вашей… для простоты скажем — души. Будет намного проще, если вы пойдёте со мной добровольно. Но сначала мне хотелось бы кое-что проверить.
Он подходит ко мне и одна его близость вызывает омерзение, но на меня всё ещё смотрит дуло пистолета, и я всё ещё хочу жить. Хотя кажется, что их предложение состоит примерно в том, чтобы отсрочить мою смерть на пару дней. Не к месту думаю о том, что Эрнест и Клод точно о таком не могли даже подумать, когда собирались продать меня мафии. Голова уже не просто гудит — болит. Исла Юра кладёт руку мне на плечо и…
— Лео!
Из-за угла слышен топот ног. Мы оборачиваемся, все трое, и я только на секунду успеваю увидеть лицо Элиота, как мне в глаза брызжет сильная струя крови.
Тела Исла Юры и миссис Найтрей с гулким стуком падают на неровный пол, проткнутые длинным языком Шалтая-Болтая. Кровь, брызнувшая на меня, стекает со лба по бровям мне в глаза и капает с волос на толстые стекла очков. Красивых, хипстерских, которые мы купили с Элиотом, кажется, целую вечность назад. Из-за крови кажется, будто всё вокруг покрыто красным туманом.
Я понимаю, что всё, что я знал о произошедшем давным-давно, когда нам было по четырнадцать лет; всё, что я помнил о том случае возле приюта Фионы, когда мы с Элиотом пошли за потерявшимися детьми; всё, от чего я закрывался все эти годы, прорабатывая с врачами механизм возникновения галлюцинаций, — я понимаю, что всё это было правдой.
Элиот неверяще смотрит на свою руку, протянутую в мою сторону, и на ужасное создание, парящее рядом с ним, покрытое кровью и скалящееся сотней зубов из бесконечно черного рта.
Это — Шалтай-Болтай. Это — Цепь. Цепь — это порождение Бездны, а Бездна — это… то, что скрыто за золотистыми воротами. Тьма. Может быть, не только тьма.
Я знаю это не потому, что знаю сам, а потому, что это знают голоса, кому бы они ни принадлежали.
Голова болит.
Я делаю шаг вперёд.
— Элиот…
— Нет! — он дёргается от испуга, пугаясь не меня, но себя, и Шалтай-Болтай, пытаясь защитить своего хозяина, толкает меня языком в грудь. Удар выбивает из меня дыхание и заставляет упасть на землю. Какое-то время я невидящими глазами смотрю на себя, ожидая, пока в груди появится дыра, как у Исла Юры или миссис Найтрей, но ничего не происходит. Он не хотел меня убивать.
— Я… — Элиот смотрит сквозь меня, и у него тусклый взгляд, как будто он где-то не здесь. Он вспоминает, понимаю я, он тоже вспоминает, что тогда произошло. Мне нужно с ним поговорить. Мне очень нужно с ним поговорить, пока он не сделал что-то непоправимое, мне нужно… прямо сейчас…
Единственный вдох, кажется, натягивает лёгкие на какие-то металлические струны, скручивает их, разрывает, засыпает острым песком. Кашель вырывается сам собой, и кажется, что вместе с кашлем из меня выходят тысячи лезвий. Очень больно. Наверное, не так больно, как быть простреленным несколько раз подряд, и не так больно, как быть пронзённым насквозь, и не так больно, как потерять большую часть семьи практически за неделю или убить собственную мать. Но всё равно очень больно. И всё-таки, мне надо с ним поговорить, иначе…
Когда мне удаётся приподняться на локтях, Шалтай-Болтай опасно сдвигается вбок, закрывая Элиота от меня. Чувствую, как от сильного кашля в уголках глаз скапливается влага. Не знаю, почему я ещё в сознании. Я должен был упасть снова, я должен был перестать видеть и думать от боли, а вместо этого я всё ещё здесь. Я здесь, и я ничего не могу сделать.
Мы идём в старую часть подвала, по слегка сырым, не отреставрированным коридорам. Мы проходим поворот за поворотом, очень много поворотов. В конце нас ждёт Исла Юра. За его спиной — огромные золотистые ворота, украшенные сверху повторяющимся узором из прутьев. За воротами — кромешная тьма.
Мне кажется, что голоса идут прямо оттуда, из этой тьмы. Мне кажется, они говорят что-то очень-очень важное, но я столько лет игнорировал их, что не могу разобрать. Их много, но они слабые. Они не могут до меня достучаться, и я не могу понять, что мне нужно делать. Зачем мне эти ворота, почему там так темно и почему свет старых ламп не проникает за золотистые прутья.
Я вырываюсь из хватки миссис Найтрей почти сразу, как только вижу, что Исла Юра протягивает ей пистолет, но уже поздно. Она наставляет дуло на меня, спокойно, как будто делала это всю жизнь.
Я не двигаюсь. Я не хочу умирать. Я надеюсь, меня привели сюда не для того, чтобы просто застрелить.
— Хороший мальчик, Лео. Стой так. Понимаешь, господин Исла Юра хочет, чтобы ты очень-очень скоро поучаствовал в одном его ритуале.
Исла Юра перебивает её своим слащавым голосом.
— Видите ли, Лео, у меня есть очень интересные подозрения относительно вашей… для простоты скажем — души. Будет намного проще, если вы пойдёте со мной добровольно. Но сначала мне хотелось бы кое-что проверить.
Он подходит ко мне и одна его близость вызывает омерзение, но на меня всё ещё смотрит дуло пистолета, и я всё ещё хочу жить. Хотя кажется, что их предложение состоит примерно в том, чтобы отсрочить мою смерть на пару дней. Не к месту думаю о том, что Эрнест и Клод точно о таком не могли даже подумать, когда собирались продать меня мафии. Голова уже не просто гудит — болит. Исла Юра кладёт руку мне на плечо и…
— Лео!
Из-за угла слышен топот ног. Мы оборачиваемся, все трое, и я только на секунду успеваю увидеть лицо Элиота, как мне в глаза брызжет сильная струя крови.
Тела Исла Юры и миссис Найтрей с гулким стуком падают на неровный пол, проткнутые длинным языком Шалтая-Болтая. Кровь, брызнувшая на меня, стекает со лба по бровям мне в глаза и капает с волос на толстые стекла очков. Красивых, хипстерских, которые мы купили с Элиотом, кажется, целую вечность назад. Из-за крови кажется, будто всё вокруг покрыто красным туманом.
Я понимаю, что всё, что я знал о произошедшем давным-давно, когда нам было по четырнадцать лет; всё, что я помнил о том случае возле приюта Фионы, когда мы с Элиотом пошли за потерявшимися детьми; всё, от чего я закрывался все эти годы, прорабатывая с врачами механизм возникновения галлюцинаций, — я понимаю, что всё это было правдой.
Элиот неверяще смотрит на свою руку, протянутую в мою сторону, и на ужасное создание, парящее рядом с ним, покрытое кровью и скалящееся сотней зубов из бесконечно черного рта.
Это — Шалтай-Болтай. Это — Цепь. Цепь — это порождение Бездны, а Бездна — это… то, что скрыто за золотистыми воротами. Тьма. Может быть, не только тьма.
Я знаю это не потому, что знаю сам, а потому, что это знают голоса, кому бы они ни принадлежали.
Голова болит.
Я делаю шаг вперёд.
— Элиот…
— Нет! — он дёргается от испуга, пугаясь не меня, но себя, и Шалтай-Болтай, пытаясь защитить своего хозяина, толкает меня языком в грудь. Удар выбивает из меня дыхание и заставляет упасть на землю. Какое-то время я невидящими глазами смотрю на себя, ожидая, пока в груди появится дыра, как у Исла Юры или миссис Найтрей, но ничего не происходит. Он не хотел меня убивать.
— Я… — Элиот смотрит сквозь меня, и у него тусклый взгляд, как будто он где-то не здесь. Он вспоминает, понимаю я, он тоже вспоминает, что тогда произошло. Мне нужно с ним поговорить. Мне очень нужно с ним поговорить, пока он не сделал что-то непоправимое, мне нужно… прямо сейчас…
Единственный вдох, кажется, натягивает лёгкие на какие-то металлические струны, скручивает их, разрывает, засыпает острым песком. Кашель вырывается сам собой, и кажется, что вместе с кашлем из меня выходят тысячи лезвий. Очень больно. Наверное, не так больно, как быть простреленным несколько раз подряд, и не так больно, как быть пронзённым насквозь, и не так больно, как потерять большую часть семьи практически за неделю или убить собственную мать. Но всё равно очень больно. И всё-таки, мне надо с ним поговорить, иначе…
Когда мне удаётся приподняться на локтях, Шалтай-Болтай опасно сдвигается вбок, закрывая Элиота от меня. Чувствую, как от сильного кашля в уголках глаз скапливается влага. Не знаю, почему я ещё в сознании. Я должен был упасть снова, я должен был перестать видеть и думать от боли, а вместо этого я всё ещё здесь. Я здесь, и я ничего не могу сделать.
Страница 12 из 14
