О том, как и рыбку съесть — и косточкой не подавиться

Впрочем, эта особенность его внешности ничуть не мешала ему пользоваться определённой популярностью у женского пола — и, блестяще окончив школу, Маркус уже начал было забывать обидную кличку, пока наследник Причардов, явно напившись, не начал выпендриваться. Его нахальство, впрочем, несколько компенсировалось выражением лиц других членов его семьи — и Белби, немного пообижавшись, решил, что, возможно, эта неловкость сделает их сговорчивее на первых же деловых переговорах: в конце концов, мистер Алан Причард, отец семейства, выглядел ужасно раздосадованным и смущённым, и если в нужный момент аккуратненько напомнить ему эту безобразную сцену, можно будет, пожалуй…

Эта мысль успокоила и даже развеселила Маркуса — и он, заулыбавшись, потрепал сам себя по щекам и добродушно заметил:

— Ну а как же. Ноблис, понимаешь ли, оближ — хотя тут, скорее, не ноблис, а визаж.

Все рассмеялись, а Грехэм, мерзавец, ничуть не смутившись, кивнул и, смачно жуя пирожок, добавил:

— Вот и я говорю: визаж у тебя такой, что только подобные столы и накрывать.

— Ну, — под недовольный ропот гостей, включился в словесную баталию Белби — в конце концов, Рейвенкло есть Рейвенкло, и некоторые навыки словесных баталий там и не захочешь — а приобретёшь непременно, — если уж говорить о чьих-то визажах («А интересно, — сообразил вдруг Маркус, — откуда он французский-то знает?»), то с твоим, пожалуй, не в аптекари идти надо, а в какой-нибудь аврорат — я бы такому следователю сразу во всех грехах и признался, а вот покупать ли что у такого апекаря — десять бы раз подумал, — закончил он под всеобщий хохот.

И был, по своему, прав, потому что если у него в школе была кличка Хомяк, то юного наследника Причардов, сколько он помнил, прозвали Волчонком — за яростное сопротивление любому насилию и блестящие успехи в дуэльном клубе, а ещё за очень характерное выражение светлых глаз.

Волчье.

— А я, пожалуй, и пойду в аврорат, — неожиданно после небольшой паузы заявил Грэхэм, выглядя при этом совершенно, просто кристально трезвым. — Ты прав, Хамстер, что мне делать в аптеке? Благо у нас всех есть Дермот, — он повернулся к замершему с открытым ртом младшему брату, — который обожает все эти порошки и мензурки. Слушай, — он вдруг заулыбался широко и удивительно искренне, — это лучший совет, который я получал в своей жизни! — воскликнул он горячо и, выйдя из-за стола, протянул несколько ошеломлённому Маркусу руку. — Правда, спасибо, — проговорил он, крепко сжимая пухлую ладонь Белби, которую тот решительно протянул ему в ответ. — И извини за хамство — это было отвратительно и недопустимо, — он покаянно опустил голову.

— Да ну о чём ты говоришь? — махнул рукой Маркус, хлопая его по плечу с совершенно искренним восхищением. Вот это да, это действительно талант — и хотел бы он знать, начал ли Грэхэм всё это безобразие специально для того, чтобы сообщить эту новость своим родным, или просто воспользовался подходящим случаем. Даже жаль, что, оказывается, когда-нибудь ему предстоит иметь дело с Дермотом — определённо, партнёр из старшего брата был бы преинтересный. Но, впрочем, иметь своего… или почти своего человека в аврорате — тоже не так уж и плохо… так что Белби радостно наполнил бокалы своих гостей одним лёгким движением палочки и торжественно провозгласил тост: — Хомяк с удовольствием сегодня пьёт за Волчонка! — а когда все, поддержав его, выпили, добавил: — Я вообще всегда очень любил это прозвище — по-моему, оно идеально отражает мою сущность.

С некоторым удивлением понимая, что, кажется, неожиданно сказал правду.

Что же касается Причардов, то дома Грэхэму предстояло несколько весьма неприятных минут — связанных, впрочем, вовсе не с выбором будущей профессии, который, как выяснилось, хотя и расстроил его родителей, но совершенно не стал для них сюрпризом. Отец жестоко отчитал его за всё, что тот творил в гостях этим вечером, и, вдруг вспомнив о его совершеннолетии (которое наступило ещё в прошлом году), заявил, что никаких больше карманных денег давать ему не будет, ибо Грэхэм уже взрослый, и взрослые должны содержать себя сами, а мать вообще запретила ему выходить из его комнаты до самого конца этих каникул.

И только Дермот, придя вечером в его комнату, буквально светился от счастья — потому что действительно с детства любил «все эти мензурки и порошки», и всегда отчаянно завидовал старшему брату, который должен был со временем всё это получить.

— Ну видишь, — весело сказал ему Грэхэм, — ты же мечтал унаследовать это безобразие?

— Ты правда откажешься? — недоверчиво спросил тот, переминаясь с ноги на ногу.

— Я уже отказался, — подмигнул он брату. — Хотя, если меня туда не возьмут…

— Могу я тебе помочь чем-то? — быстро оборвал тот.

— Ну… вообще-то, да, можешь, — хищно улыбнулся Грэхэм. — Меня вот карманных денег лишили — а мне до стипендии, если повезёт поступить в учебку, как-то еще в школе жить целых полгода.