Красавчик

— Я не собираюсь дрочить тут, — сказал он еле слышно и повторил эту фразу еще пару раз, зачитывая как мантру. Потом выпрямился и сложил руки на коленях.

— Когда там пищать начнут эти… в колготках? — довольно громко спросил он. — Или в колготках — это танцоры, которым яйца не мешают? Эти, как их, — Оливер щелкнул пальцами, словно тщательно припоминал это слово, — балеруны?

— Нет, я, конечно, думал заказать тебе затычку не только в жопу, а еще и в рот, но не в уши же, — буркнул себе под нос Маркус. — Эти в колготках, — передразнил он, — уже поют вообще-то.

— Меня пугают твои фантазии, — отрывисто бросил Оливер, сжимая пальцы на коленях. Он уставился на сцену и следующие минут пятнадцать напряженно молчал, выпрямившись так, словно палку проглотил, фактически не шевелясь.

Маркус то и дело косился на него, прикидывая, не переборщил ли он. Поначалу Оливер особого негодования по поводу его идеи не высказывал, но сейчас на его лице была такая смесь эмоций, что Маркусу даже стало страшно за его психику. Оливер быстро и поверхностно дышал, и казалось, что если наклониться совсем близко, то можно услышать, как его дыхание смешивается с тихими стонами. Губы его были приоткрыты и влажно блестели, румянец окрасил скулы, ресницы подрагивали, словно он вот-вот прикроет глаза и откинет голову назад. Но он продолжал сидеть ровно, как девица на выданье, и Маркус не мог сдержать улыбки. Он протянул руку и якобы случайно задел бинокль, лежащий у того на коленях — так, что тот упал на пол.

Оливер медленно повернул к нему голову и уставился почти ненавидящим взглядом.

— Я сейчас кончу, — внятно произнес он.

— Сейчас нельзя, — сказал Маркус ему одними губами и кивнул, указывая на бинокль. — Поднять не хочешь?

Оливер смерил еще одним красноречивым взглядом.

— Ах, поднять? — переспросил он. — Ладно, я тебе это еще припомню.

Оливер резко наклонился вперед, оттопыривая зад и пытаясь дотянуться пальцами до бинокля. При этом движении пробка внутри него проехалась прямо по простате, и Оливер намеренно не стал сдерживать громкий протяжный стон.

— Простите. Он без ума от оперы. Совсем без ума, — Маркус извиняющеся улыбнулся покосившейся на них старушке. Оливер выпрямился и мстительно застонал еще раз, усаживаясь удобнее, а Маркус раздвинул ноги пошире и стиснул зубы, пытаясь справиться с возбуждением.

— Вуд, нам еще три часа сидеть, — напомнил он.

— Три часа? — с ужасом переспросил Оливер, — Тогда знаешь что?

Впрочем, он не стал ждать ответа от Маркуса, а просто расстегнул ремень и откинул голову назад. Запустил пальцы за пояс брюк и замер. Сколь бы провокационно ни вел себя Оливер перед Маркусом, чувство стыда все еще отлично было ему знакомо. И дрочить в битком набитом зале казалось ужасным.

— Что это ты собрался делать? — Маркус занервничал и накрыл его руку своей. — Не смей. С ума сошел?!

Оливер провокационно двинул бедрами и вжался пахом в ладонь Маркуса, перевел на него взгляд и медленно облизал губы.

— Знаешь, кажется, я уже начинаю ценить оперу, — хрипло шепнул он.

Маркус непроизвольно сжал пальцы на его ширинке.

— Ну, я же говорил, что она не оставляет людей равнодушными. Ты, кажется, уже готов спеть арию умирающего Каварадосси, — Оливер согласно мурлыкнул и накрыл его руку своей, прижимая крепче. — Слушай, если мы сейчас не прекратим, наше поведение грозит привлечь к себе столько внимания, что завтра ты увидишь себя на первой полосе в каком-нибудь «желтой» газете. Потерпи. Вернемся домой, и сделаешь все, что захочешь.

— Тогда не провоцируй меня, а так мне скоро станет плевать на «желтую» прессу и даже ту«милую» старушку, которая на нас постоянно оглядывается, — та как раз повернулась в очередной раз в их сторону, и Оливер обворожительно улыбнулся ей. — Как ты думаешь, она оценит арию какого-то там Квазимодо, или как ты его назвал, в моем исполнении?

— Каварадосси, — хмыкнул Маркус и поспешил убрать руку. Он тяжело вздохнул и постарался сосредоточиться на том, что происходило на сцене.

Оставшееся время тянулось мучительно медленно. Оливеру казалось, что он уже готов взорваться от любого движения, а сидеть ровно, не шевелясь, столько часов кряду было поистине невыносимо. Поначалу ощущения были безусловно приятными, если бы не приходилось все время контролировать себя и реакции своего тела, но сейчас — стали настоящей пыткой, потому что Оливер не мог думать ни о чем другом, кроме как о сексе в различных, самых безумных его вариациях и мести, хотя мысли о последней не ушли далеко от мыслей о сексе. Когда наконец была спета последняя ария и отгремели аплодисменты, Оливер подорвался с места так быстро, что снова не смог сдержать вырвавшегося из горла стона. Толпа двинулась к выходу. Маркус подталкивал его вперед и тяжело дышал в затылок, но тут та самая старушка, что сидела неподалеку от них, заулыбалась Оливеру и спросила:

— Милый, вам понравилось?