Фандом: Ориджиналы. Иногда наши кошмары материализуются в реальности. И изменяют ее — в лучшую или в худшую сторону. Это как повезет…
Добавить в моё избранное
11 мин, 49 сек 16016
Завуч сидела за своим столом в учительской и проверяла журналы. Ее суровое, словно высеченное из камня лицо было сосредоточенным и хмурым, а черные с проседью волосы взъерошены оттого, что она поминутно поправляла их резким жестом. Завуч была недовольна тем, как классная руководительница 10-го «б» вела записи.
Если бы в этот момент рядом возник бы какой-то шумный разговор или, того хуже, смех, завуч, ни на секунду не задумавшись, резко оборвала бы коллег и заставила их замолчать. Но в учительской было абсолютно тихо. Шел урок, и педагоги разошлись по классам. Лишь учительница истории, сидя за столом напротив, заполняла журнал.
Но историчка вряд ли могла бы вызвать гнев завуча в какой бы то ни было ситуации — она была абсолютно безобидным существом, тихим и незлобивым. Беременность сделала ее еще более пришибленной. И лишь старшеклассники, которым она в это неспокойное время, на исходе 80-х, преподавала новейшую историю, отлично знали, какой темперамент может проявить эта серая мышка, когда оседлает своего любимого конька.
Ее любимым коньком был… Брежнев. Тот самый, Леонид Ильич. Если для большинства ее учеников он был лишь смутным воспоминанием из детсадовской поры — портретом на праздничной демонстрации и смешным голосом из телевизора, то для нее самой он был вполне отчетливой частью ее юности, пришедшейся на застойную эпоху.
Более того, в ее глазах он был величайшим тираном если не всех времен и народов, то всей советской истории — уж точно. В качестве примера чудовищного обмана Брежневым собственного народа она любила вспоминать случай о том, как в школьные годы по призыву партии и правительства собирала вместе с одноклассниками посылку для детей Африки — теплые шарфики, шапочки, варежки и прочие полезные вещи, жизненно необходимые юным жителям Черного континента…
Старшеклассники уже привыкли к тому, что любая тема по новейшей истории у них неизбежно сводится к обсуждению роли Брежнева в истории Советского Союза. Собственно, это было не обсуждение, а осуждение — монолог педагога больше напоминал монолог театрального актера. Учительница произносила пламенные речи о злодеяниях Брежнева так, что Станиславский с того света одобрительно аплодировал и кричал: «Верю!»
Школьники не протестовали. В конце концов, мало кто из учителей отдавался своей работе с такой сценической страстью, что любо-дорого было поглядеть. А скучные параграфы можно было и самостоятельно в учебнике прочитать. Более того, если какая-то тема казалась совсем уж занудной, достаточно было кому-нибудь из класса как бы невзначай произнести фамилию бывшего генсека так, чтобы услышала преподавательница — и всё, яркое представление до конца урока им бывало обеспечено.
Но во всех остальных житейских ситуациях эта учительница оставалась, как уже говорилось, кротким, мягким, даже безвольным существом. Собственные дети ее совершенно не слушались, муж беззастенчиво помыкал ею, коллеги снисходительно посмеивались за ее спиной…
Так что завучу повезло: тихоня-историчка была, пожалуй, идеальной соседкой по кабинету во время напряженной работы с документами. Она не посмела бы отвлекать по горло занятую начальницу ни выяснением служебных вопросов, ни сплетнями, ни анекдотами, как это запросто могли бы сделать другие учителя.
Стояла блаженная тишина. Сквозь ажурные кроны сосен за окном в учительскую лились щедрые лучи полуденного майского солнца. Завуч раздраженно скрипела пером чернильной ручки, выписывая на отдельный лист свои замечания по журналам. «Да что ж такое, почему даты за апрель не проставлены?!» — возмущенно думала она в тот момент, когда за ее спиной открылась и чуть погодя вновь закрылась дверь. Никто не вошел — видимо, заглянули по ошибке. И завуч забыла бы об этом, если бы в следующий момент ее не вывел из задумчивости тонкий, отчаянный и какой-то звериный крик учительницы истории.
Подпрыгнув от неожиданности, завуч уставилась на стол напротив. За ним происходило невообразимое. Учительница истории, с искаженным от ужаса лицом, вскочила с места. Ее взгляд был прикован к только что закрывшейся двери. Она подняла руки, словно защищаясь от кого-то, и… рухнула в обморок.
Надо отдать должное самообладанию и быстроте реакции, а также житейскому опыту завуча. Она не бросилась к упавшей в обморок учительнице, рассудив, что лишние две-три минуты пребывания в забытьи погоду для той не сделают. Не теряя ни секунды, она сначала выскочила за дверь, чтобы выяснить, кто же так напугал ее коллегу, и изловить подлеца с поличным.
Но там не было ни души. Шел урок, а в такое время в коридорах оказывались лишь редкие случайные личности — например, ученики, которых послали за мелом. Впрочем, на этом этаже ученики старались бесцельно не шататься не то что во время уроков, но даже и на переменах. Ведь именно тут находилась учительская — резиденция «драконихи», как школьники называли между собой завуча.
Если бы в этот момент рядом возник бы какой-то шумный разговор или, того хуже, смех, завуч, ни на секунду не задумавшись, резко оборвала бы коллег и заставила их замолчать. Но в учительской было абсолютно тихо. Шел урок, и педагоги разошлись по классам. Лишь учительница истории, сидя за столом напротив, заполняла журнал.
Но историчка вряд ли могла бы вызвать гнев завуча в какой бы то ни было ситуации — она была абсолютно безобидным существом, тихим и незлобивым. Беременность сделала ее еще более пришибленной. И лишь старшеклассники, которым она в это неспокойное время, на исходе 80-х, преподавала новейшую историю, отлично знали, какой темперамент может проявить эта серая мышка, когда оседлает своего любимого конька.
Ее любимым коньком был… Брежнев. Тот самый, Леонид Ильич. Если для большинства ее учеников он был лишь смутным воспоминанием из детсадовской поры — портретом на праздничной демонстрации и смешным голосом из телевизора, то для нее самой он был вполне отчетливой частью ее юности, пришедшейся на застойную эпоху.
Более того, в ее глазах он был величайшим тираном если не всех времен и народов, то всей советской истории — уж точно. В качестве примера чудовищного обмана Брежневым собственного народа она любила вспоминать случай о том, как в школьные годы по призыву партии и правительства собирала вместе с одноклассниками посылку для детей Африки — теплые шарфики, шапочки, варежки и прочие полезные вещи, жизненно необходимые юным жителям Черного континента…
Старшеклассники уже привыкли к тому, что любая тема по новейшей истории у них неизбежно сводится к обсуждению роли Брежнева в истории Советского Союза. Собственно, это было не обсуждение, а осуждение — монолог педагога больше напоминал монолог театрального актера. Учительница произносила пламенные речи о злодеяниях Брежнева так, что Станиславский с того света одобрительно аплодировал и кричал: «Верю!»
Школьники не протестовали. В конце концов, мало кто из учителей отдавался своей работе с такой сценической страстью, что любо-дорого было поглядеть. А скучные параграфы можно было и самостоятельно в учебнике прочитать. Более того, если какая-то тема казалась совсем уж занудной, достаточно было кому-нибудь из класса как бы невзначай произнести фамилию бывшего генсека так, чтобы услышала преподавательница — и всё, яркое представление до конца урока им бывало обеспечено.
Но во всех остальных житейских ситуациях эта учительница оставалась, как уже говорилось, кротким, мягким, даже безвольным существом. Собственные дети ее совершенно не слушались, муж беззастенчиво помыкал ею, коллеги снисходительно посмеивались за ее спиной…
Так что завучу повезло: тихоня-историчка была, пожалуй, идеальной соседкой по кабинету во время напряженной работы с документами. Она не посмела бы отвлекать по горло занятую начальницу ни выяснением служебных вопросов, ни сплетнями, ни анекдотами, как это запросто могли бы сделать другие учителя.
Стояла блаженная тишина. Сквозь ажурные кроны сосен за окном в учительскую лились щедрые лучи полуденного майского солнца. Завуч раздраженно скрипела пером чернильной ручки, выписывая на отдельный лист свои замечания по журналам. «Да что ж такое, почему даты за апрель не проставлены?!» — возмущенно думала она в тот момент, когда за ее спиной открылась и чуть погодя вновь закрылась дверь. Никто не вошел — видимо, заглянули по ошибке. И завуч забыла бы об этом, если бы в следующий момент ее не вывел из задумчивости тонкий, отчаянный и какой-то звериный крик учительницы истории.
Подпрыгнув от неожиданности, завуч уставилась на стол напротив. За ним происходило невообразимое. Учительница истории, с искаженным от ужаса лицом, вскочила с места. Ее взгляд был прикован к только что закрывшейся двери. Она подняла руки, словно защищаясь от кого-то, и… рухнула в обморок.
Надо отдать должное самообладанию и быстроте реакции, а также житейскому опыту завуча. Она не бросилась к упавшей в обморок учительнице, рассудив, что лишние две-три минуты пребывания в забытьи погоду для той не сделают. Не теряя ни секунды, она сначала выскочила за дверь, чтобы выяснить, кто же так напугал ее коллегу, и изловить подлеца с поличным.
Но там не было ни души. Шел урок, а в такое время в коридорах оказывались лишь редкие случайные личности — например, ученики, которых послали за мелом. Впрочем, на этом этаже ученики старались бесцельно не шататься не то что во время уроков, но даже и на переменах. Ведь именно тут находилась учительская — резиденция «драконихи», как школьники называли между собой завуча.
Страница 1 из 4
