Exciter

Прощай, мальчик, большое расстояние даже дьявола лишает зрения. Впереди у меня Лос-Анджелес, мой брат-близнец. И суровое наказание.

Еще не сойдя с трапа, я отметил его присутствие, разъяренный флюид воды и ртути. Фыркнул. Да, ему сложно замаскироваться. Мой Ангел — продолжатель Меркурия, в то время как сам я Плутон.

Меня любезно избавили от формальностей и паспортной проверки. Конвоиры выстроились в две шеренги. Я вышел с ними в зал встречающих и молча отдал кейс директору программы ядерной информации США. Он что-то говорил, я пожимал ему руку, улыбался и не слушал. Смотрел в бок. Из тысячи скучающих американцев, толстых, тонких, высоких и низеньких я сразу вырвал его гибкую развязную фигуру, подпирающую зеркальную стенку. Простился с делегацией, сославшись на усталость и жесткий график, и растворился в толпе. Подошел и встал напротив, в метре от него. Но даже в метре притяжение между нами чудовищно.

— Скажи, что ты не убил его, — Андж подходит. Полметра. Наши волосы шевельнулись, медленно тянутся друг к другу.

— Я вколол в Ла синтетический сателлит из ампулы №1. Это уничтожило вирус. Его я не убил.

— Вирус — это еще не все. Ты отравил его своей черной скверной.

— Я знаю. Но ее вывести не так-то просто. Подождем.

— Сколько?

Я неопределенно мотнул головой. Его рот разжался из жесткой тонкой полоски, приняв правильную форму. Безукоризненную. Похоже, он не будет меня наказывать и отбирать то единственное, чем я дорожу. Подошел еще ближе. Счет идет на дюймы. Наши тела сейчас…

Волна повторяющихся электрических разрядов, треск и снопы искр. В восьмом терминале LAX погас свет. Я пожал плечами и осторожно забрал его губы в свои.

— Ты прощаешь меня? — мы вышли из терминала по темной подземной парковке, оставшись в стороне от аварийных выходов, бегущих людей, суматохи, криков и паники. — В наказание?

— Подождем, — вот и его Феррари, по особому капризу окрашенный в черный и фиолетовый цвет. Цвет моих глаз. Анджело замешкался с ключами, коварно улыбнулся и бесцеремонно засунул обе руки мне в штаны. Я замер, наслаждаясь. — Твоя тень отозвана со спецоперации по ликвидации, можешь расслабиться. Она тебя не предаст.

— Почему она работает отдельно от меня?

— Хэлл искусственно ее оживил. Искусственно и временно.

— Значит, это вовсе не привет из дома?

— Нет, родной. Это чудо современной генетики.

— Ненавижу инженера…

— Скажешь ему это лично, Юлиус, — Эндж довольно рассмеялся и сел за руль. — Но это будет завтра, на торжественном открытии его отреставрированной лаборатории. А сегодня мы едем на шоппинг. Я должен купить тебе галстук.

Жизнь не может зависеть от одного фактора. И не может потерять смысл с утерей данного фактора. Каким бы он ни был. Важным, большим, длительным или уникальным. Так меня учили на уроках психологии, этики и здоровья.

Все представления об этой жалкой гребаной жизни разлетелись, разбившись к чертовой матери! Есть куча неровно отколотых кусков, кровавых и гниющих. И куча эта — я. Не могу собраться обратно, все время распадаюсь на части. Сколько дней прошло? Сколько месяцев… А кровь капает все также. И куски не срастаются. Ничего не срастается. Становится только больнее.

В нарушение учебного плана я не сделал ни одного обязательного задания. Я упрямо рисую черные холсты. В них преобладают темно-красные тона, ядовито-оранжевые, еще голубые и фиолетовые штрихи, холодные, флуоресцентные… светящиеся во тьме. Я пишу их маниакально, это единственный способ не заглядывать на дно бутылки и не смолить. Я не общаюсь с матерью, не хочу видеть Клайда, я разговариваю, только когда меня окрикивают. Меня боятся, но выгонять не решаются. В моих глазах поселилось что-то ужасное. Это передается холстам и краскам… и мои мрачные работы путешествуют по мировым выставкам, притягивая максимум внимания. Мне все равно. Недостатка в деньгах я не испытываю. Я мог бы вообще ничего не делать, а отправиться, например, в морской круиз. Но это равносильно самоубийству, я выпрыгну в воду. А здесь, на суше, меня манят высокие этажи, мне нельзя близко подходить к краю, иначе соблазн пересилит.

Я опасен сам для себя, но пока еще не опасен для общества. Я принудительно сходил к психиатру два раза, но кроме невроза на почве гормонального сбоя он ничего не обнаружил. Дурак. Вы все — дураки. Вы ничего не знаете, и я никогда не захочу вам рассказать. С чем я столкнулся, и почему я это никак не могу пережить.

Я раздраженно вытер пот со лба, зачерняя жирной тушью углы картины, слой за слоем. Это моя последняя работа, восемнадцатая за год. Да, пора уж признаться себе. С тех пор прошел год. Точнее, завтра — годовщина с момента его ухода. И на завтра же намечено открытие выставки художников-постмодернистов здесь, во Флоренции. Я должен приготовиться, побриться, замазать глубокие круги под глазами, изобразить тень улыбки.