Печальная мелодия

Дверь со щелчком захлопывается за моей спиной, я неуверенно делаю ещё шаг вглубь комнаты.

— Чего ты хочешь?

— Уже говорил с Дамблдором? Ну конечно же, говорил. Разве он не показательный случай? Провозглашенный одним из величайших волшебников нашего времени, и взгляни, каков Дамблдор сейчас! Похоже, все те благие намерения наконец-то ему аукнулись. Если ты понимаешь, о чём я.

Он поднимает бровь. Да, похоже, я понимаю.

— Итак, мы снова здесь.

Снейп усмехается, его молодое, очень молодое, чудовищно молодое лицо мерцает в свете камина, пока он встает навстречу мне. Один длинный палец прослеживает тень на моей щеке, его ноготь — словно лезвие бритвы. Мне кажется, что я сейчас просто выскочу из собственной кожи. И чувство такое же, как и во всех моих снах, ведь его губы накрывают мои, и я утопаю в воспоминаниях и снах, и молодой Снейп не совсем таков, каким я его себе представлял.

Поцелуй выходит утонченным. Без языка, практически без страсти, словно мы парочка кинозвёзд. У него полноватые губы и мягкий рот, Снейп нежно посасывает мою нижнюю губу. На вкус свежо и сладко, и всё в нем кричит, что Снейп слишком молод и слишком красив. Но я не слушаю, затыкаю голос, выбрасываю всё из головы и запускаю руки в его волосы, чистые и мягкие.

Когда он отрывается от меня, я уже почти задыхаюсь, но стараюсь взять себя в руки. Ладони Снейпа с ускользающей легкостью покоятся на моих плечах, полный рот приоткрыт, а тяжелые веки опущены. Он замечает:

— Ты не позвал своих авроров.

— У тебя нет палочки, — отвечаю я.

— С некоторыми из них я разберусь и без палочки, — говорит Снейп, целуя мою шею. И в этом поцелуе немного меньше утонченности, но немного больше желания.

— Прекрати, — я отталкиваю его. — Ты убийца.

— Знаю, — произносит Снейп, наклоняясь для очередного поцелуя, выдыхая слова прямо в мои губы. — Какого меня ты вспоминал?

— Ты застал меня врасплох, — я продолжаю отталкивать его, сопротивляясь. — Ты уже не тот человек. Ты — убийца. Между нами ничего не может быть.

От убежденности, звучащей в моём голосе, его глаза темнеют.

— Нам не обязательно быть врагами, — наконец говорит Снейп, делая шаг назад. — Идём со мной. Сейчас я действительно ухожу. И больше не буду следить за тобой.

— И что за жизнь мы будем вести, — смеюсь я. — Мне придётся прибираться в доме, пока ты будешь отлучаться, чтобы прикончить нам на ужин кого-то большого и упитанного?

— Никогда не ел своих жертв, — его протест звучит легкомысленно. — Может, кусал раз или два…

Он щёлкает белоснежными зубами перед моим лицом, усмехаясь.

— Идём со мной, Гарри. Ты сам знаешь, что хочешь этого.

— Ненавижу тебя, — меня колотит. — Ненавижу. За всё, что ты сделал. Ты мне жизнь разрушил.

— Ах, тем самым сохранив её, — отвечает Снейп. А затем снова целует меня, и на этот раз нет никаких сил, чтобы его оттолкнуть. Это может продолжаться вечно, но он отстраняется, с сожалением прижимая палец к моим губам, призывая к тишине. Лицо Снейпа озаряется забавной полуулыбкой, пока он бормочет: «Мы встретимся снова, если сегодня в двенадцать ты придёшь в Годрикову Лощину», а затем исчезает.

Похоже, я не единственный, кто способен обойти запрет на аппарацию внутри школы.

Чем выше взлетаешь, тем больнее падать 4

Первым приходит сильнейшее желание что-нибудь сломать. Что угодно. Руки чешутся, хочется бросать, разбивать, уничтожать и причинять боль. Я хочу перенести хаос, воцарившийся внутри меня, во что-то осязаемое, заметное каждому. Наверное, именно так себя чувствует Сириус, прячущий всю бурю эмоций за самоуверенной улыбкой. Чувство такое, словно я уже вырываю себе волосы.

Но вместо этого продолжаю безмолвно сидеть в ожидании в гостиной Снейпа с тех самых пор, как он испарился отсюда часа два назад. До полуночи остается двенадцать минут.

Это — финал всего, что было между нами. Вне зависимости от дальнейшего часть тех, кем мы были, умрёт. Либо я ухожу с ним, и мы вместе исчезаем, не оглядываясь, и отношения между охотником и добычей, зародившиеся и оборвавшиеся так давно, заканчиваются, либо я остаюсь здесь, Снейп скрывается, и все чувства, связывающие нас, трескаются и крошатся, словно стекло. Так или иначе, всё кончено.

Осталось семь минут, чтобы сделать выбор. Остаться или уйти? Меня уже предавали, но хочу ли я предать свое прошлое? Предать Сириуса, Ремуса, Макгонагалл, даже Дамблдора? Или Гермиону, саму память о её девичьем обаянии и светлой улыбке? Что это даст мне? Отмщение? Власть? Любовь?

Это — решающий аргумент. Что я испытываю сейчас? Если копнуть глубже, через слои боли, тревоги, вины и страха, что я чувствую на самом деле? Любовь ли привела меня сюда, заманила так далеко в прошлое, что дорога обратно едва различима? Любовь ли решила испытать меня? И, если это так, то на кого направлена эта любовь?