Час волка

Раз

Один раз за месяц эта женщина уходит с работы пораньше. Она всегда планирует это заранее: тщательно заканчивает все запланированные на этот день дела, привычно раскладывает все бумаги по папкам, раздаёт сотрудникам последние указания на остаток сегодняшнего дня и — если требуется — на завтра, и непременно заглядывает перед уходом к начальству. Всё как всегда… Потом привычно поправляет перед зеркалом свою одежду: простой но элегантный строгий костюм, светлую блузку и неизменную синюю форменную мантию департамента; заправляет выбившиеся из причёски непослушные пряди, и идёт к лифту. Поднимается наверх, кивая направо и налево многочисленным коллегам по департаменту и просто знакомым волшебникам, улыбаясь и шутя с одними и пожимая руки другим, проходит через атриум к камину и отправляется в свою любимую книжную лавку, где забирает свой очередной заказ — и уже выйдя оттуда и свернув в один из переулков, аппарирует в маленькую хижину, затерявшуюся среди цветущего вереска и камней на Оркнейских островах.

Там, в этой хижине, ждёт тот, на ком к её приходу нет уже ничего, кроме яркого платка на шее, каждый раз разного, массивного кольца на безымянном пальце — одного и того же, изображающего череп какого-то рогатого зверя — да порошка сурьмы на полуприкрытых веках. Они не говорят друг другу ни слова: она сбрасывает одежду, и следующие несколько часов они проводят в самом тесном общении, какое только можно вообразить между мужчиной и женщиной. И если бы кто-то увидел их, он ни за что бы не опознал эту встрёпанную и мокрую женщину — но лучше бы никому никогда не пытаться подглядывать, ибо мужчина рядом с ней вместо обременительных моральных устоев общества руководствуется острейшей нелюбовью к тем, кто имеет неосторожность сунуть свой нос в его личные дела. А это дело, бесспорно, весьма и весьма для него личное.

В этой хижине совсем мало места, и кровать там настолько узка, что они почти всё время проводят на полу — когда на брошенном туда второпях одеяле, а когда и просто на досках. А когда они, наконец, унимаются, она ложится на спину, а он устраивается рядом и по-собачьи… или по-волчьи начинает зализывать все её сегодняшние ссадины и ушибы, и прежде всего темные, наливающиеся синевой полосы на её запястьях, которые каждый раз оставляют там его сильные пальцы. В это время он неожиданно нежен, и в глазах его, кажущихся ещё глубже из-за размазавшейся сурьмы, видны смущение и почти преданность.

Но — лишь почти.

Да она ведь и не нужна женщине.

Для чего ей… Здесь она ищет иное.

Её ногти тоже оставляют на теле мужчины яркие полосы, и в её пальцах тоже достаточно силы для того, чтобы расцвечивать его тело багровыми синяками.

Губы их обоих искусаны, колени и локти ободраны…

Один вечер в месяц эти двое совершенно и абсолютно счастливы.

Всего один вечер в месяц.

Целый вечер.

… А потом, к ночи, женщина поднимается, одевается и уходит, обвязав на прощанье шею остающегося лежать мужчины своим очередным шёлковым шарфом. Её привычка терять шарфы давно уже стала семейной шуткой, и все и всегда ей их дарят, но их всё равно порой не хватает, и ей приходится докупать самой.

Что ж… она покупает.

Имени мужчины никто почти и не помнит — давным-давно все, кто имеет с ним дело, знают лишь кличку. Для них — он Скабиор. И всё.

А вот у женщины имя есть.

Громкое имя, попавшее на страницы учебников.

И зовут её Гермиона.

Временами он пугает её — нарочно. Ему нравится чувствовать её страх — а пугать он умеет, и, почуяв его, он становится, кажется, совершенно неуправляемым. Впрочем, когда однажды она пугается вдруг по-настоящему и вполне всерьёз рвётся из его рук, он неожиданно её выпускает с резким и грубым смехом и говорит:

— Был не прав.

Это её потрясает настолько, что она замирает — а он снова смеётся, уже насмешливо, и лениво ложится на спину, закидывая руки за голову, и глядит на неё так, словно бы сделал с ней то, чего она только что так испугалась.

Продолжая смеяться — теперь беззвучно.

С этого момента её страх навсегда исчезает — она с удовольствием станет играть в него временами, нарочно позволяя себе пугаться, но ему никогда в жизни больше не вызвать в ней это чувство её по-настоящему. Больше того: с тех самых пор она точно знает, что на всём свете нет человека, который был бы более безопасен для неё, чем Скабиор.

… Порой он бывает горячим и страстным, и его поцелуи оставляют на её коже характерные кровоподтёки — особенно много бывает их на груди и на шее. Она тоже со временем научается этому — и понимает, наконец, пьянящую сладость вот таких полупоцелуев-полуукусов, когда во рту надолго остаётся вкус чужой кожи, и когда при виде этих оставленных тобою следов к губам приливает кровь, а в теле вновь возникает желание.

И боги, как он целуется!