Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
Добавить в моё избранное
52 мин, 34 сек 1083
Выборка у неё, правда, совсем небольшая — но ей всё равно кажется, что будь та даже в сотню раз больше, лучшего она бы не отыскала. У неё по-настоящему кружится голова, когда он начинает её всерьёз целовать, и по всему телу бегут мурашки, и даже ноги слабеют — это у неё, которая ещё подростком не побоялась биться со взрослыми волшебниками на равных. Когда на него находит то, что он называет, посмеиваясь, «романтическим настроением», и он зацеловывает её до полуобморока, после она никогда не может вспомнить деталей — весь вечер сливается в один бесконечный его поцелуй. Его губы вечно обветрены и от этого немного шершавы, и их неровность совершенно сводит её с ума — иногда ей кажется даже, что если однажды он вылечит их, его поцелуи потеряют часть своей сумасшедшей сладости… впрочем, с чего бы ему их лечить? Ему самому это ничуть не мешает, кажется, он даже не задумывается над тем, что с кожей на губах можно было бы что-нибудь сделать. Она любит касаться их не только губами, но и пальцами, и щекой, и одно их прикосновение к её телу способно вызвать в нём сладкую дрожь…
Они договариваются о встречах заранее — вернее, она присылает ему сову за несколько дней до неё. Так бывает всегда — но однажды она узнаёт, что отец её в больнице с ударом, о котором ей сообщают слишком поздно, и теперь никакие, самые лучшие целители не смогут уже его полностью излечить, потому что потеряно слишком много времени, а они волшебники, но не боги… Её отец перед этим долго мучается головными болями, списывая их на усталость и ничего не рассказывая своей вечно занятой дочке, чтобы не тревожить её лишний раз — а потом, когда однажды прямо на работе он теряет сознание и его отвозят в больницу, выясняется, что это отнюдь не усталость, а опухоль — но всё хорошо, она доброкачественна и вполне операбельна, её удаляют, и всё замечательно, и лечение идёт своим чередом… а Гермиона не может избавиться от мысли, что, может быть, это она виновата? В том, что спровоцировала болезнь своим неумелым вмешательством в разум, и в том, что так долго не видела, насколько отцу было плохо, что не настояла на хотя бы обычном обследовании, и тем более уж не привела целителя — а ведь волшебники умеют лечить любые маггловские болезни, и как просто тогда было бы всё исправить… она же и об операции узнаёт уже постфактум — мама оправдывается тем, что всё случилось так быстро, что они просто не успели её предупредить, ну и что ты, родная, ведь всё хорошо, не о чем переживать совершенно, ведь папа скоро совсем поправится… Она пытается поговорить с кем-нибудь — с мужем, с Гарри, с Джинни, даже с Молли, и все в один голос её успокаивают, и им вторят маггловские врачи и лучшие целители Мунго: нет-нет, в случившемся вовсе нет никакой её вины. Но она-то чувствует, она ведь всё чувствует — а потом вдруг этот удар, который, конечно, правильно называется ишемический лакунарный инсульт, и вследствие острого нарушения кровообращения мозга частичный паралич и нарушение речи; её отец жив, и, наверное, со временем пусть и не до конца, но восстановится, хотя работать, конечно же, больше не сможет — и первое, что говорит ей мама, когда встречает её в палате: «Ты не виновата».
Но ведь так не говорят, если и вправду об этом не думают…
И это становится последней крохотной каплей — она отвечает что-то правильное, сидит с мамой и папой, а когда всё же уходит, ей так тоскливо, пусто и плохо, что невозможно никого видеть. И тогда она заходит на почту, берёт там сову и наобум шлёт на Оркнейские острова записку с сегодняшней датой, в конце которой ставит три знака вопроса — и птица возвращается к ней с написанным там же на диво красивым почерком одним-единственным словом: «Да». Она в это время ждёт, сидит на работе, и, получив ответ, аппарирует — уже почти ночь, ей давным-давно следовало бы быть дома, но куда-куда, а туда она сейчас просто не в силах пойти, и она заночевала бы в кабинете, если бы не получила этого краткого «Да».
Она входит в избушку, привычно пригнувшись и, спустившись по знакомым ступеням — пол здесь фута на три ниже земли, — молча встаёт у двери.
Он ждёт — против правил, одетый. Как знает… Молча подходит — от него сильно пахнет спиртным, но он трезв: похоже, ему пришлось использовать для этого заклинание — она протягивает к нему руки и закрывает глаза. Он шепчет вдруг очень нежно:
— Тихо.
Её трясёт; он обхватывает её руками и сжимает — до боли, до хруста в костях, и держит, не задавая вопросов и не отпуская. Долго-долго… Она так и не заплачет — её просто будет трясти, и в какой-то момент она сама вцепится в его руки своими, впиваясь ногтями в его кожу — он даже не вздрогнет и уж тем более её не отпустит.
— Сильнее, — наконец шепчет она.
Он сжимает сильнее — это уже ощутимо больно, и опять хрустят суставы и кости.
— Сильнее!
Он выдыхает чуть слышно и стискивает ещё — с ощутимым усилием. Ей уже трудно дышать…
— Сильнее же!
Они договариваются о встречах заранее — вернее, она присылает ему сову за несколько дней до неё. Так бывает всегда — но однажды она узнаёт, что отец её в больнице с ударом, о котором ей сообщают слишком поздно, и теперь никакие, самые лучшие целители не смогут уже его полностью излечить, потому что потеряно слишком много времени, а они волшебники, но не боги… Её отец перед этим долго мучается головными болями, списывая их на усталость и ничего не рассказывая своей вечно занятой дочке, чтобы не тревожить её лишний раз — а потом, когда однажды прямо на работе он теряет сознание и его отвозят в больницу, выясняется, что это отнюдь не усталость, а опухоль — но всё хорошо, она доброкачественна и вполне операбельна, её удаляют, и всё замечательно, и лечение идёт своим чередом… а Гермиона не может избавиться от мысли, что, может быть, это она виновата? В том, что спровоцировала болезнь своим неумелым вмешательством в разум, и в том, что так долго не видела, насколько отцу было плохо, что не настояла на хотя бы обычном обследовании, и тем более уж не привела целителя — а ведь волшебники умеют лечить любые маггловские болезни, и как просто тогда было бы всё исправить… она же и об операции узнаёт уже постфактум — мама оправдывается тем, что всё случилось так быстро, что они просто не успели её предупредить, ну и что ты, родная, ведь всё хорошо, не о чем переживать совершенно, ведь папа скоро совсем поправится… Она пытается поговорить с кем-нибудь — с мужем, с Гарри, с Джинни, даже с Молли, и все в один голос её успокаивают, и им вторят маггловские врачи и лучшие целители Мунго: нет-нет, в случившемся вовсе нет никакой её вины. Но она-то чувствует, она ведь всё чувствует — а потом вдруг этот удар, который, конечно, правильно называется ишемический лакунарный инсульт, и вследствие острого нарушения кровообращения мозга частичный паралич и нарушение речи; её отец жив, и, наверное, со временем пусть и не до конца, но восстановится, хотя работать, конечно же, больше не сможет — и первое, что говорит ей мама, когда встречает её в палате: «Ты не виновата».
Но ведь так не говорят, если и вправду об этом не думают…
И это становится последней крохотной каплей — она отвечает что-то правильное, сидит с мамой и папой, а когда всё же уходит, ей так тоскливо, пусто и плохо, что невозможно никого видеть. И тогда она заходит на почту, берёт там сову и наобум шлёт на Оркнейские острова записку с сегодняшней датой, в конце которой ставит три знака вопроса — и птица возвращается к ней с написанным там же на диво красивым почерком одним-единственным словом: «Да». Она в это время ждёт, сидит на работе, и, получив ответ, аппарирует — уже почти ночь, ей давным-давно следовало бы быть дома, но куда-куда, а туда она сейчас просто не в силах пойти, и она заночевала бы в кабинете, если бы не получила этого краткого «Да».
Она входит в избушку, привычно пригнувшись и, спустившись по знакомым ступеням — пол здесь фута на три ниже земли, — молча встаёт у двери.
Он ждёт — против правил, одетый. Как знает… Молча подходит — от него сильно пахнет спиртным, но он трезв: похоже, ему пришлось использовать для этого заклинание — она протягивает к нему руки и закрывает глаза. Он шепчет вдруг очень нежно:
— Тихо.
Её трясёт; он обхватывает её руками и сжимает — до боли, до хруста в костях, и держит, не задавая вопросов и не отпуская. Долго-долго… Она так и не заплачет — её просто будет трясти, и в какой-то момент она сама вцепится в его руки своими, впиваясь ногтями в его кожу — он даже не вздрогнет и уж тем более её не отпустит.
— Сильнее, — наконец шепчет она.
Он сжимает сильнее — это уже ощутимо больно, и опять хрустят суставы и кости.
— Сильнее!
Он выдыхает чуть слышно и стискивает ещё — с ощутимым усилием. Ей уже трудно дышать…
— Сильнее же!
Страница 2 из 14
