Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
Добавить в моё избранное
52 мин, 34 сек 1084
Он валит вдруг её на пол, ложится сверху, снова стискивая её со всей силы в безумном этом объятье, но теперь ещё добавляя к нему свой вес — и это, наконец, помогает.
Она выдыхает.
— Всё. Отпусти.
Он отпускает — но и не думает подниматься, смотрит ей прямо в лицо, хищно, голодно… наклоняется — и впивается в её губы, кусает их — больно, до крови… Одной рукой он хватает её за волосы и тянет назад, сильно и очень грубо, второй торопливо, жадно рвёт на груди блузку — трещит ткань, летят, прыгают по полу пуговицы… его пальцы по-хозяйски хватают её грудь, стискивают, оставляя красные пятна… не больно уже, нет — просто очень и очень сильно. Это почти насилие — во всяком случае, кажется таковым со стороны. Он садится, окончательно разрывая её несчастную блузку — боже, как же она её ненавидит, на самом-то деле! — рвёт уже задранный к шее лифчик, юбку… ей кажется, что ровно то же самое он сейчас сделает с ней — но нет, это иллюзия. А жаль — стоило бы… Но достаётся одежде — сперва её, а потом и его, он так торопится, что раздирает и собственную рубашку, правда, случайно, и это ужасно её возбуждает. Полуголый — потому что забыл про шейный платок, сегодня он красно-зелёный и похож на впившийся в горло до крови какой-то жуткий побег — он берёт её сильно, быстро, жёстко… и так хорошо, так правильно, как только и нужно сейчас. Она хватает его за плечи, тянет к себе, снова вонзая ногти в плоть и чувствуя кровь под ними. Он тоже это чувствует — и рычит, именно что рычит, словно зверь… Боги и Мерлин, насколько же он живой!
Она совсем забывает о времени — на грязном полу, даже без обычной небрежно расстеленной на досках простыни, в полуземлянке, на маленьком острове она чувствует себя, наконец, живой и счастливой. Чувствуя его — всюду: внутри, снаружи…
Она кусает его — по-настоящему, впивается зубами в плечо и сжимает их, покуда те не пронзают кожу и она не чувствует во рту кровь. Это её отрезвляет, она отшатывается, отплёвываясь — и натыкается на его шальной, пьяный взгляд. И прежде, чем она успевает что-то осмыслить, он делает то же — впивается зубами в её плечо. До крови. Это больно, оказывается… но это не просто больно. Это и хорошо, и очень чисто, и правильно. Правда, вкус крови всё равно ней не нравится… Или нравится… Или нет…
Он снова её кусает — на сей раз в губы. И это — сладко… Они целуются — сильно, почти до боли, некрасиво, неромантично сталкиваясь зубами, прикусывая и прищемляя кожу… Он держит её за волосы — чтобы не отвернулась… и она делает то же — запускает в его волосы пальцы и стискивает, и тянет…
— Ты моя, — говорит он. Просто говорит — констатируя.
Моя.
Да… твоя.
Как ни странно.
И вот так — больше ничья.
Они лежат в темноте частично на скомкавшейся простыне, частично на голых досках пола — её ноги у него на груди, он водит острыми краями своего кольца по её пальцам, нажимая довольно сильно, на грани щекотки и боли.
— Почему? — слышно, что она улыбается.
Он — единственный, кому она позволяет так говорить.
Потому что со своей точки зрения он совершенно прав.
Идиот, что уж…
Пусть даже и любимый.
Впрочем, сейчас нет никаких любимых — только они двое.
Поэтому…
— Будь ты моей, я убивал бы любого, на кого бы ты посмотрела, красавица.
— Он про тебя не знает.
— Я ж говорю: идиот.
Она тихо смеётся. Он вторит — низко, потом ворчит:
— Тебе всё хиханьки. До меня не доходит — он не чувствует чужой запах?
— Конечно, нет. Он же не зверь. Он очень хороший.
— Он кретин. Мужчина, не чувствующий, что от его женщины пахнет другим — кретин.
— Он человек, — дразнит его она.
И это срабатывает. Всегда.
Он вскакивает — очень легко, хотя вот только что лежал почти что под ней, на спине — и падает на неё сверху, и сжимает её горло зубами. Почти до боли…
— Сейчас не страшно, — говорит она, с удовольствием запуская пальцы в его длинные тёмно-русые волосы и притягивая его к себе. — Вот тогда было — да…
— Я хочу повторить, — говорит он, отпуская её шею и поднимаясь выше, так, чтобы видеть её глаза. — До луны девять дней — если начну завтра пить аконитовое, как раз успеем.
— Я не смогу, — возражает она с видимым сожалением. — Может быть, в следующем месяце. В этом — никак.
Он не спорит. Странно, но с этим он никогда не спорит — если она не откладывает встречу больше, чем на четыре недели. Иначе… всякое может быть.
Как-то однажды он перехватил её на Диагон-элле, прямо посреди выходного дня, когда они с Роном и малышами пришли к Фортескью, а она, оставив их там, отошла на минуточку в книжную лавку (в которой всё равно нечего было делать ни её мужу, ни детям, а она хотела посмотреть недавние поступления).
Она выдыхает.
— Всё. Отпусти.
Он отпускает — но и не думает подниматься, смотрит ей прямо в лицо, хищно, голодно… наклоняется — и впивается в её губы, кусает их — больно, до крови… Одной рукой он хватает её за волосы и тянет назад, сильно и очень грубо, второй торопливо, жадно рвёт на груди блузку — трещит ткань, летят, прыгают по полу пуговицы… его пальцы по-хозяйски хватают её грудь, стискивают, оставляя красные пятна… не больно уже, нет — просто очень и очень сильно. Это почти насилие — во всяком случае, кажется таковым со стороны. Он садится, окончательно разрывая её несчастную блузку — боже, как же она её ненавидит, на самом-то деле! — рвёт уже задранный к шее лифчик, юбку… ей кажется, что ровно то же самое он сейчас сделает с ней — но нет, это иллюзия. А жаль — стоило бы… Но достаётся одежде — сперва её, а потом и его, он так торопится, что раздирает и собственную рубашку, правда, случайно, и это ужасно её возбуждает. Полуголый — потому что забыл про шейный платок, сегодня он красно-зелёный и похож на впившийся в горло до крови какой-то жуткий побег — он берёт её сильно, быстро, жёстко… и так хорошо, так правильно, как только и нужно сейчас. Она хватает его за плечи, тянет к себе, снова вонзая ногти в плоть и чувствуя кровь под ними. Он тоже это чувствует — и рычит, именно что рычит, словно зверь… Боги и Мерлин, насколько же он живой!
Она совсем забывает о времени — на грязном полу, даже без обычной небрежно расстеленной на досках простыни, в полуземлянке, на маленьком острове она чувствует себя, наконец, живой и счастливой. Чувствуя его — всюду: внутри, снаружи…
Она кусает его — по-настоящему, впивается зубами в плечо и сжимает их, покуда те не пронзают кожу и она не чувствует во рту кровь. Это её отрезвляет, она отшатывается, отплёвываясь — и натыкается на его шальной, пьяный взгляд. И прежде, чем она успевает что-то осмыслить, он делает то же — впивается зубами в её плечо. До крови. Это больно, оказывается… но это не просто больно. Это и хорошо, и очень чисто, и правильно. Правда, вкус крови всё равно ней не нравится… Или нравится… Или нет…
Он снова её кусает — на сей раз в губы. И это — сладко… Они целуются — сильно, почти до боли, некрасиво, неромантично сталкиваясь зубами, прикусывая и прищемляя кожу… Он держит её за волосы — чтобы не отвернулась… и она делает то же — запускает в его волосы пальцы и стискивает, и тянет…
— Ты моя, — говорит он. Просто говорит — констатируя.
Моя.
Да… твоя.
Как ни странно.
И вот так — больше ничья.
Два
… — Он идиот, твой муж.Они лежат в темноте частично на скомкавшейся простыне, частично на голых досках пола — её ноги у него на груди, он водит острыми краями своего кольца по её пальцам, нажимая довольно сильно, на грани щекотки и боли.
— Почему? — слышно, что она улыбается.
Он — единственный, кому она позволяет так говорить.
Потому что со своей точки зрения он совершенно прав.
Идиот, что уж…
Пусть даже и любимый.
Впрочем, сейчас нет никаких любимых — только они двое.
Поэтому…
— Будь ты моей, я убивал бы любого, на кого бы ты посмотрела, красавица.
— Он про тебя не знает.
— Я ж говорю: идиот.
Она тихо смеётся. Он вторит — низко, потом ворчит:
— Тебе всё хиханьки. До меня не доходит — он не чувствует чужой запах?
— Конечно, нет. Он же не зверь. Он очень хороший.
— Он кретин. Мужчина, не чувствующий, что от его женщины пахнет другим — кретин.
— Он человек, — дразнит его она.
И это срабатывает. Всегда.
Он вскакивает — очень легко, хотя вот только что лежал почти что под ней, на спине — и падает на неё сверху, и сжимает её горло зубами. Почти до боли…
— Сейчас не страшно, — говорит она, с удовольствием запуская пальцы в его длинные тёмно-русые волосы и притягивая его к себе. — Вот тогда было — да…
— Я хочу повторить, — говорит он, отпуская её шею и поднимаясь выше, так, чтобы видеть её глаза. — До луны девять дней — если начну завтра пить аконитовое, как раз успеем.
— Я не смогу, — возражает она с видимым сожалением. — Может быть, в следующем месяце. В этом — никак.
Он не спорит. Странно, но с этим он никогда не спорит — если она не откладывает встречу больше, чем на четыре недели. Иначе… всякое может быть.
Как-то однажды он перехватил её на Диагон-элле, прямо посреди выходного дня, когда они с Роном и малышами пришли к Фортескью, а она, оставив их там, отошла на минуточку в книжную лавку (в которой всё равно нечего было делать ни её мужу, ни детям, а она хотела посмотреть недавние поступления).
Страница 3 из 14
