Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
Добавить в моё избранное
52 мин, 34 сек 1093
И вот на подходе-то к ней он и поймал её — схватил за руку и затащил в какую-то подворотню, кажется, на задворках того же книжного магазинчика и… Она вернулась только через полчаса, слегка встрёпанная и позабывшая обо всех книгах на свете — и на удивлённый вопрос мужа, никак не ожидавшего увидеть жену без хотя бы пары новых книжек в руках, отмахнулась слегка рассеяно, сказав, что ничего интересного не нашла.
И поэтому она теперь иногда нарочно излишне затягивает с очередной встречей — с тем, чтобы однажды быть пойманной посреди улицы, или в магазине, или самым возмутительным образом на выходе из министерства (о, как она в тот раз на него орёт, схватив его буквально за шкирку и аппарировав с ним в его избушку! Он, кажется, даже теряется… хотя нет — этого он не умеет, но обещание никогда так больше не делать и вообще не появляться в радиусе пары десятков ярдов от министерства она из него выбивает), утащенной в ближайшую подворотню и там… потом… потом спешно чинить разорванное бельё (она сотню раз просила его не делать так — бесполезно) и убирать синяки и царапины, а главное — приводить в порядок припухшие губы.
Что же до аконитового…
Когда он в первый раз предложил ей сделать такое, она категорически отказалась. Одно дело он сам — и совсем другое животное. Волк. Пусть даже с человеческим сознанием и контролем.
— Трусишь? — усмехнулся он тут же.
— Предпочитаю традиционные отношения, — возразила она.
Но мысль, которую он заронил, её больше не отпускает — и чем дольше она размышляет об этом, тем более… сложно сказать, интересной или возбуждающей та кажется. И потому однажды через несколько дней после новолуния она отправляет ему записку с очередной датой встречи, указывая в ней только время за два часа до восхода ближайшей полной луны.
Последние пару дней перед полнолунием она буквально не находит себе места: не может ничего делать, совершает глупейшие ошибки в работе, спит буквально по паре часов, чтобы затем, проснувшись, бесцельно побродить по комнате и вновь лечь… Её муж списывает это на какое-то сложное дело, а ей даже не стыдно от такого его понимания — в первый раз за время её единственного после свадьбы романа она даже дома думает только о предстоящем свидании.
Лунный восход в это полнолуние ранний — вечерний, а не ночной, и когда она аппарирует, на западе неба ещё видна светлая полоса. Какое-то время она стоит перед хижиной, сжимая в мокрой от пота руке палочку и не решаясь войти — а потом он выходит навстречу. Он уже голый — на нем нет даже одного из вечных его шейных платков, а на пальце не видно кольца, на нем вообще ничего нет — и выглядит он одновременно взбудораженным и больным.
— Хочешь увидеть всё с самого начала? — спрашивает он — голос чуть хрипловат, глаза блестят лихорадочно…
— Хочу, — решительно кивает она.
— Страшно? — широко улыбается он и подцепляет своим длинным ухоженным ногтем, больше подходящим какому-нибудь холёному аристократу, чем маргинальному оборотню, одну из её пуговиц.
— Нет! — врёт она — и знает, что он знает, что это ложь.
— Зря, — его улыбка становится ещё шире, он наклоняется к самому её уху и шепчет так тихо, что она еле разбирает его слова: — Ты уверена, что у меня были деньги на аконитовое, красавица?
Она на миг холодеет — на один-единственный миг, но ему хватает: он торжествующе смеётся (он снова её поймал!) и треплет её по щеке. Его худая рука с ровными, покрытыми мелкими шрамами пальцами неестественно горяча, она ловит её и прижимает к лицу, он длинно и шумно вздыхает и поднимает голову, глядя на небо.
— Последний час — самый мерзкий, — говорит он, отпуская её и отходя на пару шагов. — Раздевайся.
— Нет, я хочу посмотреть, как…
Он хохочет, несколько нервно и очень громко, хлопает себя ладонями по коленям:
— Я тебя уверяю! Это ты не пропустишь!
Однако он делает вовсе не то, чего она ожидает — когда она раздевается, он валит её на траву, но даже не пытается овладеть, а начинает ласкать и ласкаться, тереться о неё всем телом, и в его движениях ей чудится уже нечто не совсем человеческое. Она теряет счёт времени, и не замечает, как на небо всходит луна — та висит поначалу совсем низко над горизонтом и за ближайшем холмом ещё не видна. Но ему-то никакой холм не помеха… Он вдруг замирает — в самом буквальном смысле этого слова, перестаёт, кажется, даже дышать — а потом отодвигается и ложится ничком, продолжая, впрочем, внимательно на неё смотреть, повернув голову на бок.
— Начинается? — шепчет она.
Он уже не отвечает — улыбается только и продолжает глядеть ей прямо в глаза.
Она тоже смотрит…
Однажды она уже видела трансформацию. Тогда это было жутко — она помнит, как разум постепенно уходил из глаз её преподавателя, а позже соратника и друга, как его человеческие глаза становились глазами безумного и жестокого зверя…
И поэтому она теперь иногда нарочно излишне затягивает с очередной встречей — с тем, чтобы однажды быть пойманной посреди улицы, или в магазине, или самым возмутительным образом на выходе из министерства (о, как она в тот раз на него орёт, схватив его буквально за шкирку и аппарировав с ним в его избушку! Он, кажется, даже теряется… хотя нет — этого он не умеет, но обещание никогда так больше не делать и вообще не появляться в радиусе пары десятков ярдов от министерства она из него выбивает), утащенной в ближайшую подворотню и там… потом… потом спешно чинить разорванное бельё (она сотню раз просила его не делать так — бесполезно) и убирать синяки и царапины, а главное — приводить в порядок припухшие губы.
Что же до аконитового…
Когда он в первый раз предложил ей сделать такое, она категорически отказалась. Одно дело он сам — и совсем другое животное. Волк. Пусть даже с человеческим сознанием и контролем.
— Трусишь? — усмехнулся он тут же.
— Предпочитаю традиционные отношения, — возразила она.
Но мысль, которую он заронил, её больше не отпускает — и чем дольше она размышляет об этом, тем более… сложно сказать, интересной или возбуждающей та кажется. И потому однажды через несколько дней после новолуния она отправляет ему записку с очередной датой встречи, указывая в ней только время за два часа до восхода ближайшей полной луны.
Последние пару дней перед полнолунием она буквально не находит себе места: не может ничего делать, совершает глупейшие ошибки в работе, спит буквально по паре часов, чтобы затем, проснувшись, бесцельно побродить по комнате и вновь лечь… Её муж списывает это на какое-то сложное дело, а ей даже не стыдно от такого его понимания — в первый раз за время её единственного после свадьбы романа она даже дома думает только о предстоящем свидании.
Лунный восход в это полнолуние ранний — вечерний, а не ночной, и когда она аппарирует, на западе неба ещё видна светлая полоса. Какое-то время она стоит перед хижиной, сжимая в мокрой от пота руке палочку и не решаясь войти — а потом он выходит навстречу. Он уже голый — на нем нет даже одного из вечных его шейных платков, а на пальце не видно кольца, на нем вообще ничего нет — и выглядит он одновременно взбудораженным и больным.
— Хочешь увидеть всё с самого начала? — спрашивает он — голос чуть хрипловат, глаза блестят лихорадочно…
— Хочу, — решительно кивает она.
— Страшно? — широко улыбается он и подцепляет своим длинным ухоженным ногтем, больше подходящим какому-нибудь холёному аристократу, чем маргинальному оборотню, одну из её пуговиц.
— Нет! — врёт она — и знает, что он знает, что это ложь.
— Зря, — его улыбка становится ещё шире, он наклоняется к самому её уху и шепчет так тихо, что она еле разбирает его слова: — Ты уверена, что у меня были деньги на аконитовое, красавица?
Она на миг холодеет — на один-единственный миг, но ему хватает: он торжествующе смеётся (он снова её поймал!) и треплет её по щеке. Его худая рука с ровными, покрытыми мелкими шрамами пальцами неестественно горяча, она ловит её и прижимает к лицу, он длинно и шумно вздыхает и поднимает голову, глядя на небо.
— Последний час — самый мерзкий, — говорит он, отпуская её и отходя на пару шагов. — Раздевайся.
— Нет, я хочу посмотреть, как…
Он хохочет, несколько нервно и очень громко, хлопает себя ладонями по коленям:
— Я тебя уверяю! Это ты не пропустишь!
Однако он делает вовсе не то, чего она ожидает — когда она раздевается, он валит её на траву, но даже не пытается овладеть, а начинает ласкать и ласкаться, тереться о неё всем телом, и в его движениях ей чудится уже нечто не совсем человеческое. Она теряет счёт времени, и не замечает, как на небо всходит луна — та висит поначалу совсем низко над горизонтом и за ближайшем холмом ещё не видна. Но ему-то никакой холм не помеха… Он вдруг замирает — в самом буквальном смысле этого слова, перестаёт, кажется, даже дышать — а потом отодвигается и ложится ничком, продолжая, впрочем, внимательно на неё смотреть, повернув голову на бок.
— Начинается? — шепчет она.
Он уже не отвечает — улыбается только и продолжает глядеть ей прямо в глаза.
Она тоже смотрит…
Однажды она уже видела трансформацию. Тогда это было жутко — она помнит, как разум постепенно уходил из глаз её преподавателя, а позже соратника и друга, как его человеческие глаза становились глазами безумного и жестокого зверя…
Страница 4 из 14
