Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
Добавить в моё избранное
52 мин, 34 сек 1094
и вдруг вспоминает, что её палочка осталась… где-то. Недалеко — но если вдруг что, она просто не успеет до неё дотянуться.
И не отрывает взгляда от его глаз… И видит, как сперва расширяются его зрачки — так, что радужка практически исчезает, и как потом сужаются — в вертикальную щель. Как зрачок из человеческого становится даже не звериным — оборотническим… а вот взгляд — не меняется. Глаза — те же, пусть уже и другого цвета, но глядят они ровно так же: весело, дразняще, насмешливо… Она улыбается и протягивает было руку — и тут взгляд меняется, наполняясь вдруг такой болью, что она отшатывается и вскрикивает — и трансформация начинается. Сквозь кожу пробивается жёсткая шерсть, выворачиваются суставы, кости где-то удлиняются, а где-то — ломаются… особенно сильно меняется, конечно, лицо — да это и не лицо больше, оно на глазах вытягивается, превращаясь в звериную морду.
Со вполне разумным, человеческим взглядом. Да, он так и продолжает очень внимательно на неё смотреть, и внимание это сильнее даже испытываемой им боли. Но, наконец, всё заканчивается, и вот перед ней уже лежит волк — крупнее обычного, как и все оборотни, серый, с длинными лапами и вытянутой мордой. Он лежит смирно, слегка помахивая хвостом, на конце которого отчётливо видна кисточка, давая ей осознать его присутствие, привыкнуть и успокоиться.
Потом переворачивается на спину, демонстрируя ей светлый пушистый живот.
Она очень медленно и осторожно подходит и присаживается рядом на корточки. Он лежит, вывалив длинный розовый язык изо рта, демонстрируя белые острые клыки, и кажется, что он улыбается.
Или не кажется…
Она шепчет:
— Люмос! — и при этом белом свете начинает его рассматривать.
Она смотрит в его яркие, золотисто-карие глаза — с действительно неестественными для теплокровного существа щелевидными зрачками, но сейчас в этих глазах отчётливо светится разум, и они не столько пугают, сколько завораживают её. Она протягивает руку и касается его лба. Гладит… Он жмурится и поводит ушами — она гладит и их, удивляясь почему-то, насколько жёсткая у него шерсть. Страх постепенно уходит, она садится на землю — он тут же переворачивается и кладёт морду ей на колени, глядит… кажется, весело, если она правильно понимает выражение его морды.
Он совсем не похож на собаку, почему-то вдруг приходит ей в голову. Она берёт его лапу — она мощнее и больше, чем у овчарки, что когда-то в детстве была у её соседей. Подушечки мягкие, а когти совсем не стёрты… Она рассматривает тёмную толстую кожу, гладит её… и слышит тихое, едва различимое рычание. Оборачивается нервно — но нет, непохоже, чтобы это было выражением неудовольствия или предупреждения. Скорее, наоборот… боги, что она делает…
Она наклоняется к его морде и касается носом его носа. От него пахнет зверем — сильным здоровым зверем, шерстью, силой, опасностью… Ей вдруг становится весело и хорошо, и она решительно обнимает его и зарывается лицом в густой мех.
Потом они долго гуляют по окрестностям: совершенно обнажённая женщина с густыми, тёмными в свете луны волосами, ступающая босыми ступнями по мху и камням, рядом с которой, прижавшись боком к её стройным ногам, идёт крупный матёрый волк. А когда она устаёт с непривычки бродить босиком, он подталкивает её носом к своей спине, и она осторожно садится на него, свесив ноги на одну сторону, а потом и ложится, вытягиваясь вдоль его спины и обнимая его за шею, и чувствуя грудью и животом сквозь густую шерсть его позвонки — и так они возвращаются к его маленькому, вросшему в землю домику. Они, впрочем, туда не заходят… но то, что произойдёт дальше, она не будет потом вспоминать даже наедине с собой — только с ним.
А когда забрезжит рассвет — они будут лежать рядом, и женщина будет обнимать волка, и обратную трансформацию она прочувствует практически на себе: как жёсткий густой мех вновь становится человеческой кожей, как снова ломаются и тут же срастаются кости, как укорачиваются, втягиваясь, челюсти и как снова расширяются зрачки, превращаясь из вертикальных в круглые и меняя карее золото зверя на обычную серую с зеленью мягкость человеческих глаз.
Человек рядом с ней выглядит нездоровым и очень уставшим — она впервые видит его таким — и мелкие морщинки вокруг его глаз, не подведенных привычно порошком сурьмы, кажутся глубже, так же, как те три, что пересекают его лоб, как та единственная, что лежит между его ровных прямых бровей, как те, что уходят от крыльев его тонкого прямого носа к углам вечно обветренных губ… Он лежит в её объятьях совсем сонный, и она тормошит его, чтобы увести в хижину — спать. Он встаёт вовсе не так легко, как обычно, даже опирается на неё, обнимает её уже стоя, притягивает к себе, кладёт голову ей на плечо и шепчет:
— Ты не разочарована?
— Нет, — отвечает она, проводя пальцами по задней стороне его шеи, чувствуя под пальцами его позвонки — и вспоминая, как только что там был густой и прекрасный мех.
И не отрывает взгляда от его глаз… И видит, как сперва расширяются его зрачки — так, что радужка практически исчезает, и как потом сужаются — в вертикальную щель. Как зрачок из человеческого становится даже не звериным — оборотническим… а вот взгляд — не меняется. Глаза — те же, пусть уже и другого цвета, но глядят они ровно так же: весело, дразняще, насмешливо… Она улыбается и протягивает было руку — и тут взгляд меняется, наполняясь вдруг такой болью, что она отшатывается и вскрикивает — и трансформация начинается. Сквозь кожу пробивается жёсткая шерсть, выворачиваются суставы, кости где-то удлиняются, а где-то — ломаются… особенно сильно меняется, конечно, лицо — да это и не лицо больше, оно на глазах вытягивается, превращаясь в звериную морду.
Со вполне разумным, человеческим взглядом. Да, он так и продолжает очень внимательно на неё смотреть, и внимание это сильнее даже испытываемой им боли. Но, наконец, всё заканчивается, и вот перед ней уже лежит волк — крупнее обычного, как и все оборотни, серый, с длинными лапами и вытянутой мордой. Он лежит смирно, слегка помахивая хвостом, на конце которого отчётливо видна кисточка, давая ей осознать его присутствие, привыкнуть и успокоиться.
Потом переворачивается на спину, демонстрируя ей светлый пушистый живот.
Она очень медленно и осторожно подходит и присаживается рядом на корточки. Он лежит, вывалив длинный розовый язык изо рта, демонстрируя белые острые клыки, и кажется, что он улыбается.
Или не кажется…
Она шепчет:
— Люмос! — и при этом белом свете начинает его рассматривать.
Она смотрит в его яркие, золотисто-карие глаза — с действительно неестественными для теплокровного существа щелевидными зрачками, но сейчас в этих глазах отчётливо светится разум, и они не столько пугают, сколько завораживают её. Она протягивает руку и касается его лба. Гладит… Он жмурится и поводит ушами — она гладит и их, удивляясь почему-то, насколько жёсткая у него шерсть. Страх постепенно уходит, она садится на землю — он тут же переворачивается и кладёт морду ей на колени, глядит… кажется, весело, если она правильно понимает выражение его морды.
Он совсем не похож на собаку, почему-то вдруг приходит ей в голову. Она берёт его лапу — она мощнее и больше, чем у овчарки, что когда-то в детстве была у её соседей. Подушечки мягкие, а когти совсем не стёрты… Она рассматривает тёмную толстую кожу, гладит её… и слышит тихое, едва различимое рычание. Оборачивается нервно — но нет, непохоже, чтобы это было выражением неудовольствия или предупреждения. Скорее, наоборот… боги, что она делает…
Она наклоняется к его морде и касается носом его носа. От него пахнет зверем — сильным здоровым зверем, шерстью, силой, опасностью… Ей вдруг становится весело и хорошо, и она решительно обнимает его и зарывается лицом в густой мех.
Потом они долго гуляют по окрестностям: совершенно обнажённая женщина с густыми, тёмными в свете луны волосами, ступающая босыми ступнями по мху и камням, рядом с которой, прижавшись боком к её стройным ногам, идёт крупный матёрый волк. А когда она устаёт с непривычки бродить босиком, он подталкивает её носом к своей спине, и она осторожно садится на него, свесив ноги на одну сторону, а потом и ложится, вытягиваясь вдоль его спины и обнимая его за шею, и чувствуя грудью и животом сквозь густую шерсть его позвонки — и так они возвращаются к его маленькому, вросшему в землю домику. Они, впрочем, туда не заходят… но то, что произойдёт дальше, она не будет потом вспоминать даже наедине с собой — только с ним.
А когда забрезжит рассвет — они будут лежать рядом, и женщина будет обнимать волка, и обратную трансформацию она прочувствует практически на себе: как жёсткий густой мех вновь становится человеческой кожей, как снова ломаются и тут же срастаются кости, как укорачиваются, втягиваясь, челюсти и как снова расширяются зрачки, превращаясь из вертикальных в круглые и меняя карее золото зверя на обычную серую с зеленью мягкость человеческих глаз.
Человек рядом с ней выглядит нездоровым и очень уставшим — она впервые видит его таким — и мелкие морщинки вокруг его глаз, не подведенных привычно порошком сурьмы, кажутся глубже, так же, как те три, что пересекают его лоб, как та единственная, что лежит между его ровных прямых бровей, как те, что уходят от крыльев его тонкого прямого носа к углам вечно обветренных губ… Он лежит в её объятьях совсем сонный, и она тормошит его, чтобы увести в хижину — спать. Он встаёт вовсе не так легко, как обычно, даже опирается на неё, обнимает её уже стоя, притягивает к себе, кладёт голову ей на плечо и шепчет:
— Ты не разочарована?
— Нет, — отвечает она, проводя пальцами по задней стороне его шеи, чувствуя под пальцами его позвонки — и вспоминая, как только что там был густой и прекрасный мех.
Страница 5 из 14
