Час волка

— Хочешь как-нибудь повторить?

— Да. Хочу, — она тянет его за собой — в дом.

Потом они лежат рядом на узкой его кровати — он засыпает мгновенно и крепко, а она не спит и довольно долго просто рассматривает покрывающее его тело шрамы. Их много и они очень разные — она водит по ним кончиками пальцев, зная уже, что от этого он ни за что не проснётся. Он и не просыпается, но, видно, чувствует что-то, потому что улыбается и переворачивается к ней лицом и обнимает её во сне, прижимаясь к ней и утыкаясь лицом в её грудь. Его расслабленная рука тяжелее, чем может показаться на вид, ей нравится эта тяжесть, и она очень жалеет, что не может уснуть под ней и проспать так много-много часов. Но нельзя — ночь закончилась, и ей уже пора на работу. И когда солнце проникает в дом через окно, она со вздохом встаёт и идёт на улицу — одеваться, потому что её одежда так с вечера там и осталась и наверняка вся сейчас промокла от росы. Так и есть — она сушит её заклинанием, разглаживает, одевается, причёсывается… а потом, вдруг улыбнувшись лукаво, возвращается в хижину, наклоняется к спящему и целует его уже накрашенными губами сперва в губы, потом в щёку, а затем чувственным долгим прикосновение оставляет следы на тыльной стороне его рук.

А потом вспоминает вдруг, что забыла сегодня взять с собой шарф.

Это так досадно и неуместно, и вот именно сегодня такого не должно было случиться… она думает, чем можно было бы его заменить — и вдруг понимает, что нечем. На ней нет никаких украшений, кроме обручального кольца и скромных серёжек, и нет никакой лишней одежды — не может же она оставить здесь свою блузку.

А хотя… хотя есть ведь один предмет гардероба, отсутствие которого никто никогда не заметит. Тем более, сейчас лето, и вместо колготок на ней чулки…

Она снимает означенную вещь, тихо смеётся и, поскольку повязать это на шею нельзя — размер не позволит — она закрепляет оный предмет на его левой руке. Снова целует его — и быстро уходит.

И будет весь день улыбаться — сама не зная, чему. Возможно, тому, как он проснётся и посмотрит на свою левую руку.

После этой ночи она никогда в жизни больше не будет носить мех.

Никакой.

Потому что с того полнолуния она всегда будет помнить, что мех — это просто чья-то выделанная кожа.

Три

Сказать, что она рассказывает ему всё — грубая ложь.

На самом деле, она не рассказывает почти ничего — разве что самое сокровенное или болезненное.

Например, про то, что сделала со своими родителями в год, который должен был стать последним годом её обучения, а стал годом взросления и скитаний.

Она знает, что те, кому она рассказала об этом, сочувствуют ей и жалеют. И она принимает и это сочувствие, и эту жалость — принимает, не понимая её и чувствуя, на самом деле, в ответ только отчётливое раздражение.

А он не жалеет. И не сочувствует. Выслушав её — молча, он всегда молчит в таких случаях, ни слова не произнося до тех пор, пока она не выговорится и не умолкнет сама — он одобрительно кивает и говорит:

— Жестоко. И правильно. Но ты вообще жестокая женщина.

Он называет её так в первый раз — но далеко не в последний. Однако в его устах это не оскорбление и даже не комплимент, а простая констатация факта. Который ему, похоже, приятен, но остаётся при этом всего лишь фактом.

Она не спорит — лишь усмехается, раздумывая, что бы сказали её друзья или родные, если бы кто-то сказал им, что она, Гермиона — жестока.

И это действительно правда.

Она такая.

Вернее — если уж быть совершенно точной — ещё и такая.

Но он — единственный, кто видит и принимает в ней даже это.

Однажды она рассказывает ему, что большинство коллег и друзей полагает её строгой, но доброй и справедливой — он ухмыляется и притягивает её голову к себе. За волосы.

— Ты обитаешь среди кретинов, — шепчет он, прикусывая мочку её уха — она слышит, как дужка сережки стукается об его зубы; сколько бы она ни слышала этот тихий звук, он остаётся для неё одним из самых возбуждающих на свете. — Они не увидят правды, даже если ты однажды за какие-нибудь потерянные бумажки самолично наложишь на своего секретаря Круцио.

— Я не, — начинает она — и смеётся. — Ну да.

— Они никогда не узнают тебя, красавица, — говорит он, с шумом втягивая воздух у неё за ухом, там, где дольше всего всегда сохраняется запах её духов. — Потому что всегда будут видеть только героическую подружку Поттера.

— А ты?

— А я — ту девчонку, что когда-то поймал в лесу и тащил у себя на плече. И которую я ещё тогда захотел, — добавляет он жарко.

Она отталкивает его — ей неприятно это воспоминание, но без толку — он только сильнее прижимает её к себе, она вырывается, они начинают бороться…

Бесспорно, как ведьма она в разы сильнее его — но по-человечески у неё нет шансов.