Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
Добавить в моё избранное
52 мин, 34 сек 1099
— Миссис Уизли? — говорит тем временем председатель. — Вы что-то можете показать по данному делу?
— Да, могу.
Она слышит свой голос будто со стороны. Прости, Рон. Все простите. Но позволить посадить человека без вины я не могу. Чем бы и кому ни пришлось заплатить после за это…
— Прошу вас, — с удивлением говорит председатель. — Вы знаете, где был или что делал обвиняемый в означенную ночь? Откуда, позвольте спросить?
Скабиор дёргается, пытается перебить её в последней попытке остановить, но никто не даёт ему слова — напротив, просто накладывают Силенцио.
— Знаю, — кивает она. — Он был вместе со мной, ваша честь.
Она умолкает, облизывая пересохшие губы, и набирает побольше воздуха в грудь. Ну, что ж поделать. Вот так всё закончится…
— Ваша честь!
Это… Гарри. Он встаёт и поднимает руку, привлекая к себе всеобщее внимание.
— Ваша честь, миссис Уизли связана обещанием не раскрывать обстоятельства этого дела, — говорит он.
Что?!
Она непонимающе глядит на него. Что он несёт?
— Мистер Поттер? — не менее удивлённо переспрашивает его председатель.
— Миссис Уизли участвует в одной из секретных операций аврората, — говорит он. — Надеюсь, присутствующие меня поймут, если я откажусь пока раскрывать все детали — тем более, они не имеют никакого отношения к слушающемуся здесь сейчас делу. Надеюсь, суду будет достаточно моего свидетельства? Я готов подтвердить, что в означенную ночь обвиняемый был совсем в другом месте и в другой компании.
— Вы в этом уверены, мистер Поттер? — с трудом перекрикивая стоящий в зале гомон, спрашивает председатель.
— Абсолютно. Я свидетель, — твёрдо кивает Гарри.
Она пытается поймать его взгляд, но Гарри смотрит исключительно на председателя Визенгамота, и ей это никак не удаётся. Чувствуя, что вот-вот просто упадёт в обморок, она опускается на скамью и переводит глаза на обвиняемого — и даже несмотря на своё состояние, слегка улыбается: она и не думала никогда, что его лицо может иметь настолько ошарашенное выражение. Он, в общем, прекрасно держится, но она-то видит и его слегка отвисшую челюсть, и растерянность и недоверчивое непонимание в непривычно лишённых своей вечной чёрной подводки глазах, и слегка подрагивающие губы…
— Ну, если вы так говорите, — неуверенно и неохотно тянет председатель.
— Да. Говорю, — с уверенной улыбкой кивает Гарри. — Мы найдём нападавшего. Но чуть позже. Я прошу прощения, что не сказал ничего раньше — я надеялся, что обвиняемый сумеет оправдаться без нашей помощи. Но мы, разумеется, не можем позволить посадить невиновного — даже в интересах расследования.
— Разумеется, — кисло говорит председатель. — Итак… кто за то, чтобы…
Конечно же, обвиняемого полностью оправдывают и отпускают…
И когда все расходятся, Гермиона подходит к Гарри, но прежде чем она успевает открыть рот, он говорит:
— Я не хочу знать. Никогда.
Потом улыбается ей, и они обнимаются и пару секунд так стоят — а потом она еле слышно шепчет ему:
— Спасибо.
Это всё… Больше никогда в жизни они не вспомнят об этом — будто бы не было такого заседания никогда.
А вечером она, не в силах сразу вернуться домой, аппарирует на Оркнеи.
К нему.
Он встречает её на пороге — сидит на ступеньках в своём потрёпанном кожаном пальто и в вечных этих своих клетчатых пижонских штанах, заправленных в высокие тяжёлые ботинки… Ждёт.
Поднимается при её появлении, подходит, берёт её лицо в ладони, смотрит в глаза и говорит очень серьёзно:
— Больше никогда так не делай.
— Я надеюсь, и не придётся, — пытается пошутить она, обнимая его.
— У тебя два детёныша, — говорит он. — Не смей предавать их. Клянись.
— Я не…
— Моя мать умерла, когда я стал оборотнем. Мне было шестнадцать. Она была паршивейшей матерью — но я всё равно предпочёл бы, чтобы она была жива. А твои ещё совсем мелкие. Ты моя, — говорит он, сжимая пальцами её щёки. — И я не желаю, чтобы моя женщина предавала своих детёнышей. Ты поняла?
Они смотрят друг другу в глаза. Потом она, наконец, кивает. Он улыбается и прижимает её к себе, гладит по голове, целует в макушку.
— Жизнь самки всегда ценнее, — говорит он с лёгкой усмешкой. — Если тебе снова придётся выбирать между нами — даже не думай.
— Я бы не умерла, — говорит она тихо.
— Ты бы сломала себе всю жизнь. И им заодно. Я-то знаю.
— А ты бы сел в Азкабан.
— Да. И быстренько умер, — он неожиданно веселится.
Она вздрагивает и поднимает на него взгляд:
— Почему?
— Потому что оборотни не живут в Азкабане, — легко поясняет он. — Три-пять трансформаций — и волк разбивает себе башку об стену. Это все знают. Так что я бы мучился не так долго, — он подмигивает ей и впивается губами в её губы.
— Да, могу.
Она слышит свой голос будто со стороны. Прости, Рон. Все простите. Но позволить посадить человека без вины я не могу. Чем бы и кому ни пришлось заплатить после за это…
— Прошу вас, — с удивлением говорит председатель. — Вы знаете, где был или что делал обвиняемый в означенную ночь? Откуда, позвольте спросить?
Скабиор дёргается, пытается перебить её в последней попытке остановить, но никто не даёт ему слова — напротив, просто накладывают Силенцио.
— Знаю, — кивает она. — Он был вместе со мной, ваша честь.
Она умолкает, облизывая пересохшие губы, и набирает побольше воздуха в грудь. Ну, что ж поделать. Вот так всё закончится…
— Ваша честь!
Это… Гарри. Он встаёт и поднимает руку, привлекая к себе всеобщее внимание.
— Ваша честь, миссис Уизли связана обещанием не раскрывать обстоятельства этого дела, — говорит он.
Что?!
Она непонимающе глядит на него. Что он несёт?
— Мистер Поттер? — не менее удивлённо переспрашивает его председатель.
— Миссис Уизли участвует в одной из секретных операций аврората, — говорит он. — Надеюсь, присутствующие меня поймут, если я откажусь пока раскрывать все детали — тем более, они не имеют никакого отношения к слушающемуся здесь сейчас делу. Надеюсь, суду будет достаточно моего свидетельства? Я готов подтвердить, что в означенную ночь обвиняемый был совсем в другом месте и в другой компании.
— Вы в этом уверены, мистер Поттер? — с трудом перекрикивая стоящий в зале гомон, спрашивает председатель.
— Абсолютно. Я свидетель, — твёрдо кивает Гарри.
Она пытается поймать его взгляд, но Гарри смотрит исключительно на председателя Визенгамота, и ей это никак не удаётся. Чувствуя, что вот-вот просто упадёт в обморок, она опускается на скамью и переводит глаза на обвиняемого — и даже несмотря на своё состояние, слегка улыбается: она и не думала никогда, что его лицо может иметь настолько ошарашенное выражение. Он, в общем, прекрасно держится, но она-то видит и его слегка отвисшую челюсть, и растерянность и недоверчивое непонимание в непривычно лишённых своей вечной чёрной подводки глазах, и слегка подрагивающие губы…
— Ну, если вы так говорите, — неуверенно и неохотно тянет председатель.
— Да. Говорю, — с уверенной улыбкой кивает Гарри. — Мы найдём нападавшего. Но чуть позже. Я прошу прощения, что не сказал ничего раньше — я надеялся, что обвиняемый сумеет оправдаться без нашей помощи. Но мы, разумеется, не можем позволить посадить невиновного — даже в интересах расследования.
— Разумеется, — кисло говорит председатель. — Итак… кто за то, чтобы…
Конечно же, обвиняемого полностью оправдывают и отпускают…
И когда все расходятся, Гермиона подходит к Гарри, но прежде чем она успевает открыть рот, он говорит:
— Я не хочу знать. Никогда.
Потом улыбается ей, и они обнимаются и пару секунд так стоят — а потом она еле слышно шепчет ему:
— Спасибо.
Это всё… Больше никогда в жизни они не вспомнят об этом — будто бы не было такого заседания никогда.
А вечером она, не в силах сразу вернуться домой, аппарирует на Оркнеи.
К нему.
Он встречает её на пороге — сидит на ступеньках в своём потрёпанном кожаном пальто и в вечных этих своих клетчатых пижонских штанах, заправленных в высокие тяжёлые ботинки… Ждёт.
Поднимается при её появлении, подходит, берёт её лицо в ладони, смотрит в глаза и говорит очень серьёзно:
— Больше никогда так не делай.
— Я надеюсь, и не придётся, — пытается пошутить она, обнимая его.
— У тебя два детёныша, — говорит он. — Не смей предавать их. Клянись.
— Я не…
— Моя мать умерла, когда я стал оборотнем. Мне было шестнадцать. Она была паршивейшей матерью — но я всё равно предпочёл бы, чтобы она была жива. А твои ещё совсем мелкие. Ты моя, — говорит он, сжимая пальцами её щёки. — И я не желаю, чтобы моя женщина предавала своих детёнышей. Ты поняла?
Они смотрят друг другу в глаза. Потом она, наконец, кивает. Он улыбается и прижимает её к себе, гладит по голове, целует в макушку.
— Жизнь самки всегда ценнее, — говорит он с лёгкой усмешкой. — Если тебе снова придётся выбирать между нами — даже не думай.
— Я бы не умерла, — говорит она тихо.
— Ты бы сломала себе всю жизнь. И им заодно. Я-то знаю.
— А ты бы сел в Азкабан.
— Да. И быстренько умер, — он неожиданно веселится.
Она вздрагивает и поднимает на него взгляд:
— Почему?
— Потому что оборотни не живут в Азкабане, — легко поясняет он. — Три-пять трансформаций — и волк разбивает себе башку об стену. Это все знают. Так что я бы мучился не так долго, — он подмигивает ей и впивается губами в её губы.
Страница 10 из 14
