Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
Добавить в моё избранное
52 мин, 34 сек 1100
Она отвечает — но когда тот, наконец, прерывается, говорит:
— Я не знала. Тем более…
— Вспомни своих родителей, — усмехается он. — Вот тогда ты всё правильно сделала. Учись быть жестокой не только к другим — чем ты-то лучше? — он снова обхватывает её лицо ладонями, потом вдруг опрокидывает её на землю и быстрым резким движением разрывает на груди одежду, а потом целует и больше уже не даёт выговорить ни слова — разве что закричать или застонать. Они даже не спускаются в этот раз в избушку — так и остаются на улице, благо, тепло и лето. Он очень горяч сегодня, но вовсе не груб, он никак не может насытиться ей, вынуждая её кричать снова и снова и заставляя, в итоге, забыть обо всём — в том числе и о том, что случилось сегодня. А потом она засыпает, сама того не заметив, и не просыпается, когда он переносит её — на руках, безо всякой магии — на свою узкую кровать, укладывает там и ложится рядом, обняв со спины, устроив её голову у себя на плече и зарывшись лицом в её волосы.
Она и с ним не будет никогда вспоминать эту историю — и даже сама себе со временем сумеет запретить это делать. Но забыть всё равно не забудет — впрочем, она вообще не склонна что-либо забывать.
Да и не хотела бы она этого. Когда она представляет себе старость, то видит себя исключительно рядом с мужем. И, наверное, внуками-правнуками — впрочем, так далеко она не заглядывает.
Но и представить свою жизнь без него она тоже не может. Без этих ежемесячных встреч, без животной, не сдерживаемой ничем — ни приличиями, ни смущением, ни детьми за стенкой, ни ранним пробуждением на утро нового дня — страсти, без этого сумасшедшего ощущения принадлежности другому существу, древнему, как сам мир. Без знания, что есть в этом мире человек, который без рассуждений всегда примет её любую: плохую, грязную, подлую, измотанную, жестокую. Без его резких язвительных реплик про всё, что ей дорого — её мужа, которого тот на дух не переносит, и это вовсе не ревность, она это знает, это именно неприятие, отвращение существа одного вида к виду другому. Ибо они различаются даже не как день и ночь — а как дикий зверь и уютный дом, а она… она хочет иметь их обоих. И давно решила, что может себе это позволить — с того вечера, когда встретила его случайно однажды в каком-то из переулков, отходящих от Диагон-элле.
В тот момент у неё в жизни всё было просто отлично: она уже давно вышла замуж, у них с Роном был чудеснейший медовый месяц, когда он носил её на руках и сдувал пылинки с волос; она, наконец, получила место в отделе юридического контроля департамента правопорядка, став самой юной на этой должности за, кажется, всё время его существования; её жизнь успокоилась и получила, наконец, собственный ритм: любимая и интересная ей работа, вечера — с весёлым, а ночи — с внимательным, нежным мужем, визиты к её и его родителям, к друзьям, к Гарри с Джинни… Всё стало, наконец, ровно так, как ей всегда и мечталось; потом родилась Роза, через два года — Хьюго, и теперь у неё было вообще всё, чего она когда-либо хотела. Юрист, жена, мама, подруга, всегда помнящая все важные и не слишком даты, всегда знающая, кому что и по какому поводу подарить, кому что приготовить, чтобы порадовать, какие кому нужно сказать слова поддержки и утешения, когда и с кем промолчать…
Но если бы её саму внезапно спросили, что бы она хотела получить на Рождество, у неё бы ушла пара секунд на то, чтобы вспомнить, что же такое ей сейчас нужно — наверное, вот ту серую блузку, просто так её покупать — очень дорого и неразумно, а для подарка она в самый раз… и ещё ей нужны те редкие книги, особенно дневники, желательно не переписанные, а оригиналы, потому что там есть свои тонкости в почерке автора, которые полезно было бы изучить, а ещё она, конечно, рада была бы тёплым перчаткам и шарфу, потому что порой их теряет. У неё в голове есть целый список подарков, которые удобно попросить для себя — и совершенно нормально, что ей требуется пара секунд, чтобы вспомнить ответ.
Её жизнь устроена и почти идеальна: ранний завтрак (кофе, тосты, по будням — овсянка, по выходным — яичница с сосисками и беконом), потом разбудить мужа и детей, поцеловать их всех на прощанье, напомнить ему про что-нибудь, о чём он просил сказать ему накануне, поздороваться с Молли, или с Анджелиной, или с Флёр, или с Джинни — смотря кто из них сегодня забирает детей к себе — и отправиться на работу через камин, затем перерыв на обед (опять поругать себя, что не взяла ничего из дома, и приходится снова тратиться на еду в столовой — но она никогда, никогда не берёт с собой ланч из дома, хотя каждый день обещает себе это сделать), снова работа, потом — зайти в магазин и домой, там — по возможности быстро сделать какой-нибудь простой ужин (боги, как же она ненавидит готовить — но увы, больше некому), потом поиграть с детьми, отмыть их от каких-нибудь волшебных красок, подаренных Джинни, почитать что-нибудь, потом уложить, потом поговорить с мужем, потом заварить на утро овсянку, потом душ — и можно спать, наконец.
— Я не знала. Тем более…
— Вспомни своих родителей, — усмехается он. — Вот тогда ты всё правильно сделала. Учись быть жестокой не только к другим — чем ты-то лучше? — он снова обхватывает её лицо ладонями, потом вдруг опрокидывает её на землю и быстрым резким движением разрывает на груди одежду, а потом целует и больше уже не даёт выговорить ни слова — разве что закричать или застонать. Они даже не спускаются в этот раз в избушку — так и остаются на улице, благо, тепло и лето. Он очень горяч сегодня, но вовсе не груб, он никак не может насытиться ей, вынуждая её кричать снова и снова и заставляя, в итоге, забыть обо всём — в том числе и о том, что случилось сегодня. А потом она засыпает, сама того не заметив, и не просыпается, когда он переносит её — на руках, безо всякой магии — на свою узкую кровать, укладывает там и ложится рядом, обняв со спины, устроив её голову у себя на плече и зарывшись лицом в её волосы.
Она и с ним не будет никогда вспоминать эту историю — и даже сама себе со временем сумеет запретить это делать. Но забыть всё равно не забудет — впрочем, она вообще не склонна что-либо забывать.
Пять
… Ей даже в голову никогда не приходит представить, могли бы они открыто жить вместе. Разумеется, нет. Невозможно предположить, чтобы она видела его, каждый вечер, возвращаясь домой, чтобы у них были дети — и дело тут вовсе не в его оборотничестве, которое могло бы им передаться, но — какой вообще из него отец? Или муж? Они с ним убили бы друг друга уже через неделю… нет, невозможно.Да и не хотела бы она этого. Когда она представляет себе старость, то видит себя исключительно рядом с мужем. И, наверное, внуками-правнуками — впрочем, так далеко она не заглядывает.
Но и представить свою жизнь без него она тоже не может. Без этих ежемесячных встреч, без животной, не сдерживаемой ничем — ни приличиями, ни смущением, ни детьми за стенкой, ни ранним пробуждением на утро нового дня — страсти, без этого сумасшедшего ощущения принадлежности другому существу, древнему, как сам мир. Без знания, что есть в этом мире человек, который без рассуждений всегда примет её любую: плохую, грязную, подлую, измотанную, жестокую. Без его резких язвительных реплик про всё, что ей дорого — её мужа, которого тот на дух не переносит, и это вовсе не ревность, она это знает, это именно неприятие, отвращение существа одного вида к виду другому. Ибо они различаются даже не как день и ночь — а как дикий зверь и уютный дом, а она… она хочет иметь их обоих. И давно решила, что может себе это позволить — с того вечера, когда встретила его случайно однажды в каком-то из переулков, отходящих от Диагон-элле.
В тот момент у неё в жизни всё было просто отлично: она уже давно вышла замуж, у них с Роном был чудеснейший медовый месяц, когда он носил её на руках и сдувал пылинки с волос; она, наконец, получила место в отделе юридического контроля департамента правопорядка, став самой юной на этой должности за, кажется, всё время его существования; её жизнь успокоилась и получила, наконец, собственный ритм: любимая и интересная ей работа, вечера — с весёлым, а ночи — с внимательным, нежным мужем, визиты к её и его родителям, к друзьям, к Гарри с Джинни… Всё стало, наконец, ровно так, как ей всегда и мечталось; потом родилась Роза, через два года — Хьюго, и теперь у неё было вообще всё, чего она когда-либо хотела. Юрист, жена, мама, подруга, всегда помнящая все важные и не слишком даты, всегда знающая, кому что и по какому поводу подарить, кому что приготовить, чтобы порадовать, какие кому нужно сказать слова поддержки и утешения, когда и с кем промолчать…
Но если бы её саму внезапно спросили, что бы она хотела получить на Рождество, у неё бы ушла пара секунд на то, чтобы вспомнить, что же такое ей сейчас нужно — наверное, вот ту серую блузку, просто так её покупать — очень дорого и неразумно, а для подарка она в самый раз… и ещё ей нужны те редкие книги, особенно дневники, желательно не переписанные, а оригиналы, потому что там есть свои тонкости в почерке автора, которые полезно было бы изучить, а ещё она, конечно, рада была бы тёплым перчаткам и шарфу, потому что порой их теряет. У неё в голове есть целый список подарков, которые удобно попросить для себя — и совершенно нормально, что ей требуется пара секунд, чтобы вспомнить ответ.
Её жизнь устроена и почти идеальна: ранний завтрак (кофе, тосты, по будням — овсянка, по выходным — яичница с сосисками и беконом), потом разбудить мужа и детей, поцеловать их всех на прощанье, напомнить ему про что-нибудь, о чём он просил сказать ему накануне, поздороваться с Молли, или с Анджелиной, или с Флёр, или с Джинни — смотря кто из них сегодня забирает детей к себе — и отправиться на работу через камин, затем перерыв на обед (опять поругать себя, что не взяла ничего из дома, и приходится снова тратиться на еду в столовой — но она никогда, никогда не берёт с собой ланч из дома, хотя каждый день обещает себе это сделать), снова работа, потом — зайти в магазин и домой, там — по возможности быстро сделать какой-нибудь простой ужин (боги, как же она ненавидит готовить — но увы, больше некому), потом поиграть с детьми, отмыть их от каких-нибудь волшебных красок, подаренных Джинни, почитать что-нибудь, потом уложить, потом поговорить с мужем, потом заварить на утро овсянку, потом душ — и можно спать, наконец.
Страница 11 из 14
