Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
Добавить в моё избранное
52 мин, 34 сек 1101
Изо дня в день, год от года…
Она и сама не замечает, когда перестаёт чувствовать радость от того, что — она точно знает — любит: от игры с детьми, от общения с друзьями и мужем, от успехов в работе, от своих книг… не помнит, когда в первый раз даже не открыла очередную из них, принеся домой, а просто поставила на полку, решив прочитать позже. На той полке уже много таких — отложенных на потом, а ей, кажется, уже даже и неинтересно… вернее, ей интересно конечно же, но интерес этот отстранённый и ускользающий. Ей всё чаще не хочется возвращаться домой пораньше, и она с удовольствием остаётся поработать над каким-нибудь срочным и нудным делом, где не нужно ни о чём особенно думать, просто подбирать из привычных источников материал, бездумно его копируя. Она не задумывается над этим — так же, как и над тем, что давно уже и на своей любимой работе не бралась ни за что действительно интересное и запутанное — вроде бы всё времени нет, и нужно сперва закончить другие дела… Всё чаще она просто бродит после работы по улицам, заходя в магазины и выходя из них с пустыми руками, оттягивая возвращение в свой любимый, буквально выстроенный их с мужем руками дом. Всё чаще она вместо игр и разговоров приносит родным маленькие подарки и сладости, которым уже сама больше не радуется… Она не задумывается о том, что с нею происходит, лишь замечает порой, как уходят из её жизни мелочи, которые ещё недавно делали её интересной и яркой. Она говорит себе, что просто взрослеет, и всё это совершенно нормально, и где вы видели серьёзных взрослых людей, которые бегали бы с детьми по лужам или бессмысленно носились бы с ними по парку? Правильно, нет таких. Вот пусть муж и бегает, ему можно — мужчины же, они всё равно что дети, но должен же хоть кто-то в семье стоять на земле обеими ногами.
И не замечает, что давным-давно ничего уже больше по-настоящему и не хочет.
Она сама не знала, что занесло её в ту подворотню, и почему она битый час тогда бродила по улицам — вроде бы она искала рождественские подарки… Ничего, что в конце октября — она терпеть не может покупать всё в последний момент, срываться с работы, толкаться среди людей… странно, что когда-то ей так нравились эта суета и рождественские базары… Но чем дольше она ходила — тем сильнее становилось слабенькое поначалу совершенно забытое чувство неправильности происходящего. Бог весть, почему, но она вдруг начала нервничать, списав сперва это на опасение за свой кошелёк — в такой толпе ведь наверняка много воров — но сколько она не прижимала к себе сумку, даже переложив деньги во внутренний карман своего пальто, легче ей вовсе не становилось. Она опознала, наконец, это чувство — то самое, с которым она прожила почти целый год, тот, что должен был стать её последним школьным годом.
А потом она столкнулась с мрачной фигурой из своего прошлого.
Он плавно появился откуда-то из подворотни — в длинном кожаном чёрном пальто, наглухо застёгнутом по поводу декабрьских холодов, с ярким шерстяным шарфом на шее и в таких же ярких перчатках, крайне странных на крупных мужских руках. Подошёл — она не сразу узнала его, только вдруг испугалась, сама не зная, чего, и мгновенно выхватив свою палочку и наставила на него. А он будто бы не заметил — сделал шаг вперёд, улыбаясь, и проговорил ласково, почти нежно:
— Здравствуй, красавица. Где же все твои рыцари? Я смотрю, они по-прежнему бесполезны? Как и тогда, в лесу? — а потом резко шагнул ей навстречу и с силой втянул в себя её запах чуткими, трепещущими ноздрями.
Вот тогда-то она его и узнала.
И поняла, как очень давно, совсем в другой жизни, так глупо ошиблась со своими духами и шарфиком — вот как, оказывается, они их выследили тогда, и ведь столько часов ходили после того, как она и духи тогда стёрла, и шарф спрятала под одежду… ан нет — ему, значит, хватило.
— Ты! — проговорила она, задохнувшись от внезапно нахлынувшей на неё ярости.
— Я, красавица, — он улыбнулся и слегка склонил на бок голову. — Как приятно тебя вновь встретить.
— Это ты нас тогда выследил! — почему же она так злиться? Столько лет прошло… не так давно егерей амнистировали, она же сама готовила тот закон и искренне полагала его правильным — ну сколько можно уже, десять лет прошло… в конце концов, они ведь всего лишь исполняли приказ министерства.
— Я, — ласково сказал он и тоже почти лениво вытащил свою палочку. — Ты хочешь со мной поиграть?
— Я бы хотела тебя убить, — неожиданно для себя самой сказала она. Ей почему-то ужасно досадно за свой недавний испуг, она злится — кажется, не столько на него, но и на себя, и вообще на весь мир.
— Ну попробуй, — он засмеялся и сделал к ней ещё один шаг.
Зря.
Потому что она совсем не шутила — и ударила. Первой. Он увернулся, удивлённо захохотав, выставил щитовые чары — и проговорил, облизнувшись:
— А я бы тебя поцеловал, красавица.
Она и сама не замечает, когда перестаёт чувствовать радость от того, что — она точно знает — любит: от игры с детьми, от общения с друзьями и мужем, от успехов в работе, от своих книг… не помнит, когда в первый раз даже не открыла очередную из них, принеся домой, а просто поставила на полку, решив прочитать позже. На той полке уже много таких — отложенных на потом, а ей, кажется, уже даже и неинтересно… вернее, ей интересно конечно же, но интерес этот отстранённый и ускользающий. Ей всё чаще не хочется возвращаться домой пораньше, и она с удовольствием остаётся поработать над каким-нибудь срочным и нудным делом, где не нужно ни о чём особенно думать, просто подбирать из привычных источников материал, бездумно его копируя. Она не задумывается над этим — так же, как и над тем, что давно уже и на своей любимой работе не бралась ни за что действительно интересное и запутанное — вроде бы всё времени нет, и нужно сперва закончить другие дела… Всё чаще она просто бродит после работы по улицам, заходя в магазины и выходя из них с пустыми руками, оттягивая возвращение в свой любимый, буквально выстроенный их с мужем руками дом. Всё чаще она вместо игр и разговоров приносит родным маленькие подарки и сладости, которым уже сама больше не радуется… Она не задумывается о том, что с нею происходит, лишь замечает порой, как уходят из её жизни мелочи, которые ещё недавно делали её интересной и яркой. Она говорит себе, что просто взрослеет, и всё это совершенно нормально, и где вы видели серьёзных взрослых людей, которые бегали бы с детьми по лужам или бессмысленно носились бы с ними по парку? Правильно, нет таких. Вот пусть муж и бегает, ему можно — мужчины же, они всё равно что дети, но должен же хоть кто-то в семье стоять на земле обеими ногами.
И не замечает, что давным-давно ничего уже больше по-настоящему и не хочет.
Она сама не знала, что занесло её в ту подворотню, и почему она битый час тогда бродила по улицам — вроде бы она искала рождественские подарки… Ничего, что в конце октября — она терпеть не может покупать всё в последний момент, срываться с работы, толкаться среди людей… странно, что когда-то ей так нравились эта суета и рождественские базары… Но чем дольше она ходила — тем сильнее становилось слабенькое поначалу совершенно забытое чувство неправильности происходящего. Бог весть, почему, но она вдруг начала нервничать, списав сперва это на опасение за свой кошелёк — в такой толпе ведь наверняка много воров — но сколько она не прижимала к себе сумку, даже переложив деньги во внутренний карман своего пальто, легче ей вовсе не становилось. Она опознала, наконец, это чувство — то самое, с которым она прожила почти целый год, тот, что должен был стать её последним школьным годом.
А потом она столкнулась с мрачной фигурой из своего прошлого.
Он плавно появился откуда-то из подворотни — в длинном кожаном чёрном пальто, наглухо застёгнутом по поводу декабрьских холодов, с ярким шерстяным шарфом на шее и в таких же ярких перчатках, крайне странных на крупных мужских руках. Подошёл — она не сразу узнала его, только вдруг испугалась, сама не зная, чего, и мгновенно выхватив свою палочку и наставила на него. А он будто бы не заметил — сделал шаг вперёд, улыбаясь, и проговорил ласково, почти нежно:
— Здравствуй, красавица. Где же все твои рыцари? Я смотрю, они по-прежнему бесполезны? Как и тогда, в лесу? — а потом резко шагнул ей навстречу и с силой втянул в себя её запах чуткими, трепещущими ноздрями.
Вот тогда-то она его и узнала.
И поняла, как очень давно, совсем в другой жизни, так глупо ошиблась со своими духами и шарфиком — вот как, оказывается, они их выследили тогда, и ведь столько часов ходили после того, как она и духи тогда стёрла, и шарф спрятала под одежду… ан нет — ему, значит, хватило.
— Ты! — проговорила она, задохнувшись от внезапно нахлынувшей на неё ярости.
— Я, красавица, — он улыбнулся и слегка склонил на бок голову. — Как приятно тебя вновь встретить.
— Это ты нас тогда выследил! — почему же она так злиться? Столько лет прошло… не так давно егерей амнистировали, она же сама готовила тот закон и искренне полагала его правильным — ну сколько можно уже, десять лет прошло… в конце концов, они ведь всего лишь исполняли приказ министерства.
— Я, — ласково сказал он и тоже почти лениво вытащил свою палочку. — Ты хочешь со мной поиграть?
— Я бы хотела тебя убить, — неожиданно для себя самой сказала она. Ей почему-то ужасно досадно за свой недавний испуг, она злится — кажется, не столько на него, но и на себя, и вообще на весь мир.
— Ну попробуй, — он засмеялся и сделал к ней ещё один шаг.
Зря.
Потому что она совсем не шутила — и ударила. Первой. Он увернулся, удивлённо захохотав, выставил щитовые чары — и проговорил, облизнувшись:
— А я бы тебя поцеловал, красавица.
Страница 12 из 14
