Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
Добавить в моё избранное
52 мин, 34 сек 1108
А потом отправляется по магазинам, и возвращается со всеми ожидаемыми покупками к родным и гостям.
Иногда на таких вот семейных сборищах она ловит на себе странный пристальный взгляд Билла Уизли. Он никогда ничего не говорит ей — но она знает, что он, в отличие от её мужа, должен чувствовать на ней чужой запах. И понимает что он знает, что она знает, что он знает.
Но он ничего никому не говорит.
Никогда.
… Если спросить её, изменяет ли она своему мужу, она совершено искренне скажет: «Нет». И даже если напоить её веритасерумом, этот ответ не изменится.
Потому что она искренне так считает.
И если подумать — она права.
Это не имеет никакого отношения к измене.
Это просто жизнь.
Вернее та ее часть, о которой никто не знает и не захочет знать.
Но без которой, как чуть не выяснилось когда-то под Рождество, никакие другие просто не могут существовать, и рассыпаются, словно витраж, осколками цветного стекла.
… Их связь, безусловно, невозможно назвать романом.
Да и связью, пожалуй, тоже.
Им ничего больше друг от друга не нужно — вполне достаточно этих ежемесячных встреч.
Но когда однажды в назначенный час она не приходит — он не может отыскать себе места, бродит из угла в угол, мнёт оставшийся с прошлого раза шарф и ждёт, ждёт — до утра. А проснувшись через пару часов поверхностного, беспокойного сна вновь начинает ждать… и когда она появляется, не срывает с неё одежду, как делает это всегда, а садится сперва у ног и прижимается к ним всем своим поджарым, исполосованным шрамами телом, не задавая никаких вопросов и долго не отпуская её.
А когда однажды она, придя, не находит его, она тоже ждёт до утра, и назавтра приходит так рано, как только может, и едва он, наконец, появляется — сперва бьёт по лицу, наотмашь, а потом обнимает и целует в губы — до боли, почти что до крови впиваясь в них. И тоже не задаёт вопросов.
О нет, она ни за что не хотела бы постоянно жить с ним. Да и он наверняка тоже. Но если отнять у неё эти встречи, она потеряет что-то, что делает её действительно живой и настоящей — такой, какой она, Гермиона, была когда-то в зимнем лесу.
А он… она не знает, что получает он от этих встреч с ней.
Может быть, знание, что на ней есть теперь, наконец, и его запах?
Иногда на таких вот семейных сборищах она ловит на себе странный пристальный взгляд Билла Уизли. Он никогда ничего не говорит ей — но она знает, что он, в отличие от её мужа, должен чувствовать на ней чужой запах. И понимает что он знает, что она знает, что он знает.
Но он ничего никому не говорит.
Никогда.
… Если спросить её, изменяет ли она своему мужу, она совершено искренне скажет: «Нет». И даже если напоить её веритасерумом, этот ответ не изменится.
Потому что она искренне так считает.
И если подумать — она права.
Это не имеет никакого отношения к измене.
Это просто жизнь.
Вернее та ее часть, о которой никто не знает и не захочет знать.
Но без которой, как чуть не выяснилось когда-то под Рождество, никакие другие просто не могут существовать, и рассыпаются, словно витраж, осколками цветного стекла.
… Их связь, безусловно, невозможно назвать романом.
Да и связью, пожалуй, тоже.
Им ничего больше друг от друга не нужно — вполне достаточно этих ежемесячных встреч.
Но когда однажды в назначенный час она не приходит — он не может отыскать себе места, бродит из угла в угол, мнёт оставшийся с прошлого раза шарф и ждёт, ждёт — до утра. А проснувшись через пару часов поверхностного, беспокойного сна вновь начинает ждать… и когда она появляется, не срывает с неё одежду, как делает это всегда, а садится сперва у ног и прижимается к ним всем своим поджарым, исполосованным шрамами телом, не задавая никаких вопросов и долго не отпуская её.
А когда однажды она, придя, не находит его, она тоже ждёт до утра, и назавтра приходит так рано, как только может, и едва он, наконец, появляется — сперва бьёт по лицу, наотмашь, а потом обнимает и целует в губы — до боли, почти что до крови впиваясь в них. И тоже не задаёт вопросов.
О нет, она ни за что не хотела бы постоянно жить с ним. Да и он наверняка тоже. Но если отнять у неё эти встречи, она потеряет что-то, что делает её действительно живой и настоящей — такой, какой она, Гермиона, была когда-то в зимнем лесу.
А он… она не знает, что получает он от этих встреч с ней.
Может быть, знание, что на ней есть теперь, наконец, и его запах?
Страница 14 из 14
