Фандом: Гарри Поттер. В толпе, может, ты всё так же одинок, но, по крайней мере, не ощущаешь холода, исходящего от стен. Не слышишь тиканья часов и завываний ветра. В толпе есть иллюзия спокойствия. Иллюзия, за которой Драко гонится уже очень долгое время.
Добавить в моё избранное
10 мин, 9 сек 15364
Они ограничились условным сроком — и Драко их ненавидел.
Визенгамот, Министр, бесчисленные комиссии по амнистированию — все были абсолютно беспристрастны. И это его бесило.
Пока он сидел у себя в Мэноре и переставлял с места на место чернильницу, силясь написать письмо отцу в Азкабан, Люциус занимал дальнюю камеру с голыми стенами и окном-бойницей. Лучшая камера, говорят. В ней есть окно.
Драко ненавидел отца. Пожалуй, даже больше, чем Волдеморта. И уж точно сильнее, чем свою сумасшедшую (но уже несколько месяцев как мёртвую) тётку и остальных Пожирателей. Долохов, Эйвери, Нотт-старший и другие были просто фанатиками, которые верили в то, что делали. Они следовали зову сердца (ну или того, что под этим подразумевали).
У Люциуса сердца не было, его заменяло тщеславие. Он всю жизнь втолковывал Драко идеи об их исключительности, о силе крови и незыблемости законов чистокровных семей. Он врал, покрывал, изворачивался — и всё ради славы. Ради имени и положения. Статуса и мнимого величия.
И когда Драко понял, что слова эти были пустым звуком, безосновательным сотрясанием воздуха, точкой зрения мелочного человека, — он возненавидел отца.
Потому что ничего больше не умел.
Библиотека безлюдная, заставленная стеллажами, за которыми удобно скрываться от назойливых глаз. Нового библиотекаря пока нет, и его заменяет Филч, когда не следит за отбывающими наказание студентами, так что иногда Драко проводит там абсолютно одинокие вечера.
В те дни, когда Макгонагалл особенно сурова или новый преподаватель по зельеварению задаёт слишком много, Драко уходит в дальние ряды, почти к самой Запретной секции, кутаясь в чёрную мантию. Он не носит другого цвета, даже форменные рубашки отныне — чёрные.
Так проще скрываться в тени хогвартских ниш, сливаться с полумраком вечерних коридоров и подолгу сидеть в кресле в гостиной Слизерина, не привлекая внимания. Однажды какой-то первокурсник не заметил его и сел в кресло, когда Драко там спал. Испугались оба: и сам Драко, не заметивший, что задремал, и тот малец, который успел наслушаться диких историй о семье Малфой, а потому смотрел на старшекурсника как на дементора.
Ему, пожалуй, было наплевать.
На визгливых девиц, висящих у Поттера на шее. На снисходительные «Выше ожидаемого» от профессоров. На полные отвращения взгляды, которыми его одаривал каждый, кому не лень.
Он один вернулся в Хогвартс: Пэнси вышла замуж, Забини остался в Италии, Нотт заблаговременно удрал куда-то на Восток. Даже Гойл отказался заканчивать школу.
«К чёрту, Драко. Кому мы там нужны?»
Он хотел сказать, что самим себе, но отвечать было уже некому.
Вернувшихся вообще было мало, человек двадцать от силы — со всех факультетов. Драко был уверен, многие не захотели приезжать обратно. Он знал — многие попросту погибли.
И ему, пожалуй, было всё равно.
Даже то, что пришлось работать в паре с Грейнджер, не очень его волновало. Сначала его поставили с Лонгботтомом, но они не сработались: Драко плохо реагирует на тупость, что поделаешь. Поэтому после трёх «случайно» выплеснувшихся на Лонгботтома котлов Драко сменили напарника.
Грейнджер абсолютно точно не была тупой. И если раньше он ещё пытался это отрицать, прикрываясь отцом и навязанной ненавистью к нечистокровным (Драко не считает этот термин оскорбительным, потому что это факт. Они не из чистокровных семей — вот и всё), то сейчас он отчётливо видит, что Грейнджер всегда на шаг впереди.
И ему всё равно.
Драко даже пользуется этим время от времени: когда ему лень или он устал. Когда раны от побоев, с которыми приходится справляться самостоятельно (потому что идти к Помфри — значит признать свою слабость), не дают ему спать и утром он просто не в состоянии отличить настойку растопырника от настойки болиголова. В такие моменты, когда Грейнджер сама делает всё за него, не говоря ни слова, Драко даже рад, что в пару ему досталась именно она.
— Оценки всё ещё важнее людей, да, Грейнджер?
— Отвали, Малфой.
Драко не противится и тому, чтобы писать с ней научную работу. Грейнджер всё равно сделает по-своему, так что наличие его фамилии на титульном листе ничего не изменит.
Зима надвигается с неумолимой скоростью, и Драко не успевает понять, что происходит, когда всё вокруг внезапно преображается: замок покрывается снегом, перила украшаются еловыми ветками, а в Большом зале появляется традиционно величественная ель.
Драко сидит за слизеринским столом, потому что разделения на факультеты у их группы нет только на занятиях, и смотрит в потолок широко раскрытыми глазами.
Через неделю Рождество, Святочный бал и, к сожалению, зимние каникулы.
Его пугает перспектива возвращения домой, он не был там… Сколько? Почти четыре месяца, да. И совершенно не горит желанием куда-либо ехать.
Визенгамот, Министр, бесчисленные комиссии по амнистированию — все были абсолютно беспристрастны. И это его бесило.
Пока он сидел у себя в Мэноре и переставлял с места на место чернильницу, силясь написать письмо отцу в Азкабан, Люциус занимал дальнюю камеру с голыми стенами и окном-бойницей. Лучшая камера, говорят. В ней есть окно.
Драко ненавидел отца. Пожалуй, даже больше, чем Волдеморта. И уж точно сильнее, чем свою сумасшедшую (но уже несколько месяцев как мёртвую) тётку и остальных Пожирателей. Долохов, Эйвери, Нотт-старший и другие были просто фанатиками, которые верили в то, что делали. Они следовали зову сердца (ну или того, что под этим подразумевали).
У Люциуса сердца не было, его заменяло тщеславие. Он всю жизнь втолковывал Драко идеи об их исключительности, о силе крови и незыблемости законов чистокровных семей. Он врал, покрывал, изворачивался — и всё ради славы. Ради имени и положения. Статуса и мнимого величия.
И когда Драко понял, что слова эти были пустым звуком, безосновательным сотрясанием воздуха, точкой зрения мелочного человека, — он возненавидел отца.
Потому что ничего больше не умел.
Библиотека безлюдная, заставленная стеллажами, за которыми удобно скрываться от назойливых глаз. Нового библиотекаря пока нет, и его заменяет Филч, когда не следит за отбывающими наказание студентами, так что иногда Драко проводит там абсолютно одинокие вечера.
В те дни, когда Макгонагалл особенно сурова или новый преподаватель по зельеварению задаёт слишком много, Драко уходит в дальние ряды, почти к самой Запретной секции, кутаясь в чёрную мантию. Он не носит другого цвета, даже форменные рубашки отныне — чёрные.
Так проще скрываться в тени хогвартских ниш, сливаться с полумраком вечерних коридоров и подолгу сидеть в кресле в гостиной Слизерина, не привлекая внимания. Однажды какой-то первокурсник не заметил его и сел в кресло, когда Драко там спал. Испугались оба: и сам Драко, не заметивший, что задремал, и тот малец, который успел наслушаться диких историй о семье Малфой, а потому смотрел на старшекурсника как на дементора.
Ему, пожалуй, было наплевать.
На визгливых девиц, висящих у Поттера на шее. На снисходительные «Выше ожидаемого» от профессоров. На полные отвращения взгляды, которыми его одаривал каждый, кому не лень.
Он один вернулся в Хогвартс: Пэнси вышла замуж, Забини остался в Италии, Нотт заблаговременно удрал куда-то на Восток. Даже Гойл отказался заканчивать школу.
«К чёрту, Драко. Кому мы там нужны?»
Он хотел сказать, что самим себе, но отвечать было уже некому.
Вернувшихся вообще было мало, человек двадцать от силы — со всех факультетов. Драко был уверен, многие не захотели приезжать обратно. Он знал — многие попросту погибли.
И ему, пожалуй, было всё равно.
Даже то, что пришлось работать в паре с Грейнджер, не очень его волновало. Сначала его поставили с Лонгботтомом, но они не сработались: Драко плохо реагирует на тупость, что поделаешь. Поэтому после трёх «случайно» выплеснувшихся на Лонгботтома котлов Драко сменили напарника.
Грейнджер абсолютно точно не была тупой. И если раньше он ещё пытался это отрицать, прикрываясь отцом и навязанной ненавистью к нечистокровным (Драко не считает этот термин оскорбительным, потому что это факт. Они не из чистокровных семей — вот и всё), то сейчас он отчётливо видит, что Грейнджер всегда на шаг впереди.
И ему всё равно.
Драко даже пользуется этим время от времени: когда ему лень или он устал. Когда раны от побоев, с которыми приходится справляться самостоятельно (потому что идти к Помфри — значит признать свою слабость), не дают ему спать и утром он просто не в состоянии отличить настойку растопырника от настойки болиголова. В такие моменты, когда Грейнджер сама делает всё за него, не говоря ни слова, Драко даже рад, что в пару ему досталась именно она.
— Оценки всё ещё важнее людей, да, Грейнджер?
— Отвали, Малфой.
Драко не противится и тому, чтобы писать с ней научную работу. Грейнджер всё равно сделает по-своему, так что наличие его фамилии на титульном листе ничего не изменит.
Зима надвигается с неумолимой скоростью, и Драко не успевает понять, что происходит, когда всё вокруг внезапно преображается: замок покрывается снегом, перила украшаются еловыми ветками, а в Большом зале появляется традиционно величественная ель.
Драко сидит за слизеринским столом, потому что разделения на факультеты у их группы нет только на занятиях, и смотрит в потолок широко раскрытыми глазами.
Через неделю Рождество, Святочный бал и, к сожалению, зимние каникулы.
Его пугает перспектива возвращения домой, он не был там… Сколько? Почти четыре месяца, да. И совершенно не горит желанием куда-либо ехать.
Страница 1 из 3
