Бирюзовые нити

Императрица, впрочем, больше любила бывать на Калме или Ланггвее — там было куда холоднее и, пожалуй, пустыннее, если не считать, конечно, тех безрассудных мальчишек — девчонок тоже, но они попадались несколько реже — из отрядов, подчинённых Карателю, нежели на внешнем уровне своего мира. Пожалуй, оно было только лучше — во всяком случае, на Кханготане не было так холодно. Этот день императрица и вовсе предпочитала каждый год проводить на Миртилле, к большой радости сенатора Ахортон. Ванессе совершенно не хотелось встречать день Саменреты², не зная, куда деться от пронизывающего холода, который был не просто частью сущности этой женщины, он исходил от неё, заставляя ёжиться почти любого, кто находился поблизости, и даже десять шуб вряд ли смогли бы спасти от этого мороза. Нет, день богини любви вовсе не следовало встречать в холоде. На уровне князей Ахортон, Девентеге, в это время уже вовсю цвела черёмуха, а здесь… Здесь ещё хлопьями падал снег, благо, было совсем безветренно и спокойно — впрочем, ветра скоро придут снова, а вот снег растает полностью лишь в первый месяц лета, такого недолгого и прохладного в этой части Ибере. И уже много лет от этой мысли сенатору Ванессе Ахортон, наследной княжне и, как она сама считала, первой красавице Девентеге, не становилось грустно. Только как-то паршиво — иным словом и не опишешь. Тошно, мерзко и, где-то глубоко в душе, почему-то очень больно. Только эта боль была спрятана, сокрыта где-то далеко, и даже самой себе княжна не позволяла в этом признаться, убеждала себя, что боли нет и никогда и не было, а те мысли, что иногда приходят ей в голову — ерунда, чепуха, вздор! Лишь глупости, простительные провинциальной юной барышне, только выпустившейся из пансиона какой-нибудь мадам Тиффани, изысканной, в меру строгой и в меру ласковой старой девы с морщинистым лицом и холёными руками, никогда не знавшими тяжёлой работы да и работы в принципе, глупости, свойственные лишь лентяйкам, праздно проводящим всё своё время, которого столь много, что от него начинает кружиться голова, глупости, позволительные молоденькой девочке, впервые оказавшейся на сверкающем роскошью пышном балу, организованном богатыми соседями, и ещё совершенно не умеющей правильно себя подать и говорить с нужными людьми, соблюдая всевозможные приличия и при этом не теряя за всем этим ворохом правил собственного лица и имени, но никак не сенатору или даже взрослой уважающей себя женщине… И быть может, когда-то сенатор Ванесса Ахортон и была юной девочкой, не знавшей, как правильно себя чувствовать и вести, в обществе или наедине с собой, то уж лентяйкой или провинциалкой она не была никогда. Даже в лучшие свои годы, когда имела ещё право на широту души, едва ли присущую жителям главных уровней. А уж теперь нечего было даже думать об этом. Во всяком случае, не на Кханготане, где она жила уже столь долго, что даже её крылья поменяли цвет — стали более бледными и тусклыми, потеряли свой блеск, одну из отличительных особенностей её облика в то время, когда она ещё жила на Девентеге. Иногда долгими вечерами Ванесса чистила и гладила свои перья. И, пожалуй, втайне надеялась, что когда-нибудь — должно пройти только время — её крыльям вернётся былой блеск и они снова станут казаться сделанными из самых настоящих изумрудов. Возможно, стоит ей только оказаться на Девентеге, она почувствует себя так, как чувствовала много-много лет назад, когда ещё даже не была наследной княжной и уж тем более — сенатором от округа Свалингемм³. И её крылья снова засияют, как это было тогда, когда она была ещё совсем юной девушкой, ещё слишком верящей и в жизнь, и в магию. Магия и в самом деле была сутью, сущностью всего живого, но заменить людей, обычных живых людей, не слишком-то умных или добрых, но до боли настоящих, она могла далеко не каждому. Сенатору Ахортон, во всяком случае, не заменяла.

От здания, где проходят заседания Сената, до кафе, где Ванесса Ахортон договорилась встретиться с Сергеем Горским, можно дойти минут за двадцать, если идти достаточно быстро. Только вот идти быстро ей совершенно не хочется. Как только заседание закончилось, часы показывали половину шестого (а это означало, что она уже опоздала минут на десять), Ванесса неторопливо вышла из зала, надела своё пальто и, пройдя какую-то сотню шагов (в свои двадцать, когда ей только-только посчастливилось оказаться в Сенате, она успела сосчитать, сколько именно шагов занимает дорога от гардероба до дверей), очутилась на улице. На шумной изимской улице, где туда-сюда снуют экипажи, совсем не похожие на те обычные, что ездили по улицам многих отдалённых уровней, провинциальных, как сейчас чаще говорили, и, чуть реже, айроциклы и прочая техника, которая здесь совершенно не смотрелась. Уж точно не в этом предместье. Экипажи выглядели… изысканнее. Приятнее. Красивее. Во всяком случае, Ванессе они нравились куда больше. Они больше зависели от той энергии, что называлась магией, и куда меньше — от технической стороны вопроса.