Бирюзовые нити

По мнению сенатора они заслуживали куда больше внимания, нежели та рухлядь, которую почему-то предпочитал Сергей Горский, гордо именуя её айроциклом. Ванесса с детства не любила всю эту технику, не разбиралась в ней, предпочитая ей то, что работало в первую очередь на магии, а не из-за мотора, который в любой момент может сломаться. В предместье Изимо, где и находится здание Сената, довольно ветрено, и княжне приходится накинуть на голову капюшон и обмотать шею лиловым шарфом — тем самым, который когда-то с неё слетел прямо на заседании (кажется, довольно-таки важном) на голову председателю южного крыла⁴ Сената — Рудольфу Греметли, шумному человеку со змеиным лицом. Такое, пожалуй, могло случайно произойти только с ней. И нарочно не придумаешь ситуации более смешной и глупой. Как тогда потешался председатель западного флигеля, Лемест Крянол, под началом которого работала Ванесса! Девушка улыбнулась мысли, как же ей, всё-таки, повезло с председателем — в северных башнях за подобное, пожалуй, лишили бы премии. А то и вовсе — выгнали бы с позором. Но Лемест просто посоветовал ей впредь осторожнее обращаться со своими вещами и не швырять их в Рудольфа, если на то нет необходимости. Она разбрасываться своими вещами перестала. А вот девочки из младших, что только-только оказались в Сенате, продолжили её дело. И в лысину Рудольфу как-то раз прилетело нечто немного тяжелее вязанного шарфа. А теперь этот шарф снова обматывает её шею, словно ничего и не произошло. Впрочем, наверное, ничего серьёзного и не произошло. Просто в тот момент Ванесса чувствовала себя так неловко, что ей даже казалось, что конец света уже наступил. А мгновением позже она думала, что Идти по мостовой, впрочем, было одно удовольствие. Возможно, даже большее, чем по мраморному полу в замке на Девентеге, где она жила первые свои десять лет. Там, впрочем, было несколько теплее, и девочке нравилось вечерами носиться по саду, по мощёным камнем дорожкам… Это было уже так давно, что иногда Ванессе казалось, что и не было этих первых десяти лет её жизни, будто бы всё это было похоже скорее на сказку, какие иногда можно прочесть здесь, на Кханготане — сказку из красочной книжки с множеством рисунков и красивыми, вычурными буквами. Ванесса не помнит таких книг в своём детстве. Впрочем, своего детства она практически не помнит — академия даже не выжгла, а вытравила всё, оставив лишь воспоминания о том, как она училась, с кем делила комнату, с кем сидела за одной партой… Воспоминаний, вообще, было слишком мало, как казалось Ванессе — у её сестры их было больше. Разных — об отце, о домике на дереве в садах Девентеге, о малине, которую они ели тайком в огромных количествах… Ванесса ничего этого не помнила. Словно бы эти мгновения прошли мимо неё. И иногда сенатор казалось, что те обвинения Джанхагксого Прокурора касательно их учреждения небеспочвенны. Что, возможно, следовало согласиться с Ленчерски. Он, может, и не имел столько влияния или настойчивости, как Алое Солнце Сваарда, Ванесса про себя усмехнулась тому, как генералам шли их прозвища, но был, по крайней мере, довольно умён и изворотлив, чтобы разобраться во всей этой ситуации.

Разбираться в спорных ситуациях, действительно, чаще всего посылали именно Ленчерски. Он каким-то образом умел устранять их, не прибегая к слишком уж кровавым и жестоким методам, которые сопровождали почти каждый шаг Арго Астала. Николай умел всё решать мирно. Без особых кровопролитий, пыток и скандалов. Он, вообще, не слишком-то любил решать проблемы сильной. И, наверное, именно поэтому разбираться с Сенатом чаще посылали именно его — уж после того, как Арго едва не размозжил череп друга императрицы — бывшего, правда, но от этого вряд ли могло стать легче — так точно. Николай был куда лучше алого генерала. О Филиппе, Керберосе, Миркеа и Элине и говорить было нечего — Филипп, возможно, и пытался соответствовать принципам гуманизма, только вот был вспыльчив настолько, что дело было даже хуже, чем с Асталом, Керберос в тонких материях и намёках едва смыслил, больше понимая сухие цифры, рассчёты и графики, которых Сенат мог предоставить ему великое множество, Миркеа слишком уж сильно любил науку и не считал зазорным использовать в качестве подобных любых, кто попадался ему под руку, а Элина… Горская просто была собой, и этим было всё сказано. Она была лишь красивой снежной женщиной — ледяной, обычно, никто её не называл, чтобы не путать с императрицей. Никто не мог сказать, что Элина была недостаточно умна, вежлива или не в полной мере владела собой. Только вот она была словно вылеплена из снега. Ни тени воображения, обаяния и живой изворотливости.

Но теперь об этом думать было уже поздно. Слишком глубоко княжна увязла в делах Сената, бросавшему вызов Малому Совету Императрицы⁵. Да и не застала Ванесса Джанхагского Прокурора. Почти не застала — лишь последний месяц его жизни, когда он уже был наполовину безумцем. Теперь всё было бесполезно. А этого музыканта с лисьими глазами ахортонская княжна не слишком-то жаловала.