Фандом: Ориджиналы. В этот вечер на внешнем уровне Ибере — Кханготане — погода была просто замечательной — снег, лазурного цвета, как это бывало только здесь, падал хлопьями на сизую мостовую магической реки Аквелнест, проистекающей из самого Ядра Ибере, реки, что протекала практически через все уровни, небо было настолько светло-серым, что даже казалось белым, а холода вдалеке от дворца императрицы, ослепительно белоснежного и сверкающего, как и сама ледяная женщина, сегодня почти не чувствовалось.
Добавить в моё избранное
31 мин, 59 сек 18645
Он был слишком серым, слишком блёклым, чтобы кто-то воспринимал его всерьёз.
Карел Мерсер, этот генерал, которого поставили на смену Николаю Ленчерски, шёл ей прямо навстречу. И именно в этот миг, когда она только думала о нём. Точнее, о Джанхагском прокуроре. О Кареле она думала только как о том, кто пришёл после Ленчерски, на место Серого генерала. Ванессе подумалось, что выходить ей следовало либо чуть-чуть пораньше (когда заседание ещё не закончилось, но её присутствие перестало быть необходимым), либо ещё позже, успев переговорить с Леместом или с кем-то из девочек, только-только закончивших академию. Мерсера она не любила. Карел был, в общем-то, талантливым и умным парнем, только вот, по мнению Ванессы, этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы не затеряться на фоне остальных пятерых. Недостаточно, чтобы не блекнуть на фоне Ленчерски, которого иногда называли Золотым мятежником. Когда-то — шутливо. Каким остался в памяти своих друзей Николай Ленчерски? Должно быть, рыцарем. Обожаемым рыцарем Гарриет Феодорокис, другом каждого, кто к нему обращался, врагом несправедливости и… Он всегда был любимцем. Всех на свете — императрицы, всех генералов, кабинета министров… Ему прощалось абсолютно всё за одну его улыбку, и он это осознавал. Должно быть, в конечном счёте именно это его и погубило. Ванесса помнила, как он улыбался. Детства своего она вспомнить не могла, а улыбку Ленчерски, которую видела всего раз в жизни, помнила так ясно, будто он всего несколько мгновений стоял перед ней. Лемест, усмехаясь себе в усы, говорил, что Николай улыбался почти постоянно, говорил, что даже тогда, когда меч вонзился в его грудь, он хохотал, осознавая гипнотическую силу своего смеха, а равнодушные глаза неотрывно смотрели на его убийцу — на сиятельного Арго Астала.
Во всяком случае, примерно так рассказал Ванессе о случившемся Лемест. Примерно этими словами.
Всего лишь легенды, пожалуй. Из тех, что рассказываются всем и каждому, набирают кучу подробностей и превращаются в нечто невообразимое, нечто лишь отдалённо напоминающее исходное событие. Леместа не было тогда, когда Арго вонзил меч в грудь Николая. А уж Ванессы не было тем более. Только этому хотелось верить больше, чем правде, которую едва ли знал кто-то помимо этих двоих и императрицы. Правда никогда не бывает приятной, давно уяснила для себя сенатор. Она только причиняет боль, растравляет раны, убивает столь жестоко и кровожадно, что и думать об этом иногда тошно. А уж в таких случаях, когда о событии были сложены легенды, тем более не следует знать, как это было на самом деле. В большинстве случаев от этого станет дурно. Почти всё в действительности оказывается настолько грубым и вульгарным, что от этого только начинает кружиться голова, а лучше никому не становится.
Возможно, кто-то и предпочитает знать правду в любом случае. Ванесса себя к подобным людям точно не относила. Правда никогда её не интересовала. Зачем? Если можно ничего не видеть, не замечать, жить, как жилось раньше — хорошо, спокойно, когда дурных мыслей в голове не застревало, когда боль и страх не били по вискам, когда в душе не появлялась удушливая волна липкого страха за что-нибудь, когда жизнь состояла лишь из открытых — как казалось тогда — улыбок, смеха, весёлых танцев, осознания собственной важности, какой-то едва объяснимой гордыни… Но это была та жизнь, о которой Ванесса не могла не вспоминать с улыбкой — жизнь слишком глупая, лишённая всякого смысла, но чем-то необъяснимо прекрасная и яркая. И крылья у сенатора тогда были яркие-яркие. Словно бы были сделаны из самых настоящих изумрудов. И глаза сияли тем огнём, который может заглушить лишь опыт — огнём невинности, какой-то чистоты и, конечно же, надежды. Теперь надежды не осталось. Ни одной искорки. Даже самой маленькой. Возможно, это и называли взрослением, но, в таком случае, Ванесса бы отдала всё, что угодно, чтобы навсегда остаться той глупой обаятельной девчонкой, думавшей, что весь Ибере у её ног.
Карел поровнялся с ней и, как только это стало удобным для него, схватил её за рукав пальто. Ванесса почувствовала, что, иди она хоть чуточку быстрее, ткань уже треснула бы из-за этого в руках генерала. Сенатор не смогла удержать испуганного вздоха, и уже мгновение спустя корила себя за недостаток выдержки. И за трусость. Карел держал её довольно крепко. Почти грубо. Это даже не бесило. Вызывало лишь презрение. Ванесса никогда не умела заставить себя уважать мужчину, что был бы груб по отношению к женщине. Даже если женщина сама этого заслуживала.
Ванесса чувствовала себя неловко, и от этого только больше раздражалась, понимала, насколько это глупо, и сердилась ещё больше. И она уже не могла бы ответить при всём желании, на кого именно она злится — на себя, на Мерсера, на Сенат или даже на Горского. В её голове всё перемешалось и словно бы стало одним целым. Это показалось бы сенатору странным, если бы она сердилась хотя бы чуточку меньше.
Карел Мерсер, этот генерал, которого поставили на смену Николаю Ленчерски, шёл ей прямо навстречу. И именно в этот миг, когда она только думала о нём. Точнее, о Джанхагском прокуроре. О Кареле она думала только как о том, кто пришёл после Ленчерски, на место Серого генерала. Ванессе подумалось, что выходить ей следовало либо чуть-чуть пораньше (когда заседание ещё не закончилось, но её присутствие перестало быть необходимым), либо ещё позже, успев переговорить с Леместом или с кем-то из девочек, только-только закончивших академию. Мерсера она не любила. Карел был, в общем-то, талантливым и умным парнем, только вот, по мнению Ванессы, этого было недостаточно. Недостаточно, чтобы не затеряться на фоне остальных пятерых. Недостаточно, чтобы не блекнуть на фоне Ленчерски, которого иногда называли Золотым мятежником. Когда-то — шутливо. Каким остался в памяти своих друзей Николай Ленчерски? Должно быть, рыцарем. Обожаемым рыцарем Гарриет Феодорокис, другом каждого, кто к нему обращался, врагом несправедливости и… Он всегда был любимцем. Всех на свете — императрицы, всех генералов, кабинета министров… Ему прощалось абсолютно всё за одну его улыбку, и он это осознавал. Должно быть, в конечном счёте именно это его и погубило. Ванесса помнила, как он улыбался. Детства своего она вспомнить не могла, а улыбку Ленчерски, которую видела всего раз в жизни, помнила так ясно, будто он всего несколько мгновений стоял перед ней. Лемест, усмехаясь себе в усы, говорил, что Николай улыбался почти постоянно, говорил, что даже тогда, когда меч вонзился в его грудь, он хохотал, осознавая гипнотическую силу своего смеха, а равнодушные глаза неотрывно смотрели на его убийцу — на сиятельного Арго Астала.
Во всяком случае, примерно так рассказал Ванессе о случившемся Лемест. Примерно этими словами.
Всего лишь легенды, пожалуй. Из тех, что рассказываются всем и каждому, набирают кучу подробностей и превращаются в нечто невообразимое, нечто лишь отдалённо напоминающее исходное событие. Леместа не было тогда, когда Арго вонзил меч в грудь Николая. А уж Ванессы не было тем более. Только этому хотелось верить больше, чем правде, которую едва ли знал кто-то помимо этих двоих и императрицы. Правда никогда не бывает приятной, давно уяснила для себя сенатор. Она только причиняет боль, растравляет раны, убивает столь жестоко и кровожадно, что и думать об этом иногда тошно. А уж в таких случаях, когда о событии были сложены легенды, тем более не следует знать, как это было на самом деле. В большинстве случаев от этого станет дурно. Почти всё в действительности оказывается настолько грубым и вульгарным, что от этого только начинает кружиться голова, а лучше никому не становится.
Возможно, кто-то и предпочитает знать правду в любом случае. Ванесса себя к подобным людям точно не относила. Правда никогда её не интересовала. Зачем? Если можно ничего не видеть, не замечать, жить, как жилось раньше — хорошо, спокойно, когда дурных мыслей в голове не застревало, когда боль и страх не били по вискам, когда в душе не появлялась удушливая волна липкого страха за что-нибудь, когда жизнь состояла лишь из открытых — как казалось тогда — улыбок, смеха, весёлых танцев, осознания собственной важности, какой-то едва объяснимой гордыни… Но это была та жизнь, о которой Ванесса не могла не вспоминать с улыбкой — жизнь слишком глупая, лишённая всякого смысла, но чем-то необъяснимо прекрасная и яркая. И крылья у сенатора тогда были яркие-яркие. Словно бы были сделаны из самых настоящих изумрудов. И глаза сияли тем огнём, который может заглушить лишь опыт — огнём невинности, какой-то чистоты и, конечно же, надежды. Теперь надежды не осталось. Ни одной искорки. Даже самой маленькой. Возможно, это и называли взрослением, но, в таком случае, Ванесса бы отдала всё, что угодно, чтобы навсегда остаться той глупой обаятельной девчонкой, думавшей, что весь Ибере у её ног.
Карел поровнялся с ней и, как только это стало удобным для него, схватил её за рукав пальто. Ванесса почувствовала, что, иди она хоть чуточку быстрее, ткань уже треснула бы из-за этого в руках генерала. Сенатор не смогла удержать испуганного вздоха, и уже мгновение спустя корила себя за недостаток выдержки. И за трусость. Карел держал её довольно крепко. Почти грубо. Это даже не бесило. Вызывало лишь презрение. Ванесса никогда не умела заставить себя уважать мужчину, что был бы груб по отношению к женщине. Даже если женщина сама этого заслуживала.
Ванесса чувствовала себя неловко, и от этого только больше раздражалась, понимала, насколько это глупо, и сердилась ещё больше. И она уже не могла бы ответить при всём желании, на кого именно она злится — на себя, на Мерсера, на Сенат или даже на Горского. В её голове всё перемешалось и словно бы стало одним целым. Это показалось бы сенатору странным, если бы она сердилась хотя бы чуточку меньше.
Страница 3 из 9
