Якорь

За заколоченным окошком пылало остро пахнущее жаром полуденное солнце, ветер что-то игриво шептал верхушкам тёмных деревьев, дневные насекомые сосредоточенно сверчали в густой влажной траве, птичьи крылья с протяжным свистом рассекали воздух — день наслаждался своей властью над Изнанкой. Слепой слышал и чувствовал это. Лес спал. А он — нет. И это было неправильно. Он был обитателем Леса, ночным созданием, творцом этой реальности. Он жил вместе с Лесом, дышал вместе с Лесом, бегал, охотился и пел свои оборотнические песни ночами. А день был чуждым ему временем. Днем он спал в заброшенном доме на самой окраине Леса, если успевал вернуться до восхода. Здесь его никто и никогда не смог бы отыскать, пока он сам того не захотел бы.

Боль вернулась. Значит, прошел еще один год и вновь наступил тот день. Странно. Раньше Слепой никогда особо не задумывался о счете времени, может, потому, что был в пусть не совсем понятных, но определенно, хм, приятельских отношениях с его Хозяином? Там, в Доме, он не следил за временем, поскольку знал, что Истинное Время течет вовсе не так, как люди привыкли измерять его в Наружности — уж точно не линейно и прямо, и не всегда только вперед. А здесь, — какая ирония! — где существует только Истинное Время, у него появилось мерило: каждый год в тот самый день правая ладонь будила его среди дня пронзительной болью, высекающей искры из глаз. Слепой мог точно сказать, сколько лет прошло с выпуска. Ровно столько, сколько раз он просыпался днем. И ничего не изменилось и не изменится. Именно потому, что Истинное Время не идет строго вперед. И поэтому сегодня ночью, как и все эти годы, он снова не сможет пойти в Лес. Так и промучается с раздирающей ладонь болью до темноты, а потом не сумеет обернуться, поскольку не останется ни сил, ни желания — лишь только бесконечная усталость и тянущее ощущение плохо заживающей раны. Слепой будет всю ночь надрывно выть на полную летнюю луну от бессилия и тоски, от невыразимого чувства одиночества и потери, накрывшего его в тот миг, когда Сфинкс, не оглядываясь, вышел из Кофейника, выбрав уйти после выпуска из Дома в Наружность, и продолжавшего накрывать год за годом именно в этот день. В остальные дни-ночи чувство это притухало, забивалось в самую глубину его сознания, позволяя дышать в нормальном ритме, но в День Боли — затапливало с головой, обжигая легкие при каждом вдохе горечью отчаяния и непривычного для него бессилия.

Поначалу он злился. Непривычно сильно и эмоционально. Не мог здраво оценить ситуацию, что было для него совершенно нехарактерным. Он ненавидел Сфинкса, своим эгоизмом лишившего его возможности и дальше исполнять данное давным-давно обещание, ненавидел Лося, связавшего его на всю жизнь этим обетом с тем, кому, как оказалось, пригляд был не особо-то и нужен, ненавидел себя — за то, что не смог, не сумел удержать их обоих. Сама же боль не вызывала злобы или ненависти. Наверное, он смирился. Он давно научился принимать как данность все выверты Дома и Изнанки. Он знал законы этого мира, он сам сотворил некоторые из них, он понимал, что боль о чем-то говорит ему. О чем-то очень важном. Он даже догадывался, нет, он точно знал, о чем. Слепой ко многим вещам в этом и том мире относился равнодушно, если не сказать больше — совершенно безразлично, но было в его жизни два исключения: у него был бог и у него был друг, за первого он мог бы убить, а из-за второго разбил в кровь свою зрячую руку. О них обоих ежегодная боль и напоминала. О нарушенном обещании и о потере. Однако вовсе не физическая боль сковывала дыхание Слепого ужасом: он никак не мог признаться себе, что боится не того, что боль никогда его не оставит, а того, что однажды она его не разбудит. И это будет значить, что срок его обета истек и присматривать больше не за кем.

Когда он впервые осознал и признал свой страх, злость прошла. И ненависть растворилась в свете памяти. Лось и Сфинкс были двумя самыми важными людьми в его жизни и оставались таковыми, несмотря на то, что оставили его в одиночестве. С того самого дня, когда Лось привел Слепого в комнату к безрукому долговязому мальчишке и познакомил их, тот всегда был рядом. И хотя Слепой никогда не просил ни у кого помощи, потому что никогда на нее не надеялся, Сфинкс просто приходил и молча свою помощь приносил с собой. Сфинкс был тем, кто подарил Слепому мир, свет, цвет и свои глаза. Он был тем, кто терпел побои Клоповника из-за дружбы с ним, тем, кто верил в Слепого безоговорочно, тем, кто стоял у истоков Четвертой — тогда Чумной — комнаты. Он просто всегда был рядом. И Слепой настолько привык заботиться о нем, помогать, слышать и чувствовать, что Сфинкс просто-напросто стал частью его самого. Такой же важной и большой, как Дом. Так что Слепой перестал замечать наличие в его жизни друга, ибо иначе никогда не было и быть не могло. Сфинкс был единственной константой, тем самым неизменным, вокруг чего можно было строить мир, тем, за что можно было уцепиться, чтоб сохранить здравый рассудок. Был.