Фандом: Дом, в котором. Судорожный вздох опалил лёгкие. Захлебнувшись стоном, он рывком сел на кровати и в тот же миг согнулся пополам от выкручивающей все нервы боли: правую руку прошивало короткими частыми импульсами. Длинные нечесаные волосы занавесили узкое лицо, спрятав незрячие глаза. Обычно он был равнодушен к физической боли, попросту не замечая ее, а уж на Изнанке-то и подавно, но не в этом случае. От этой боли отрешиться не удавалось никогда.
Добавить в моё избранное
33 мин, 5 сек 4756
И именно поэтому сейчас у него горела ладонь — нет, горело всё его сознание — столь сильная боль родилась из потери Сфинкса и нарушения обещания присматривать за ним. Но он просто не мог. Он не мог против воли притащить Сфинкса на Изнанку, привязав его к себе. Он сделал всё, что было в его силах, он предложил другу выбор, он подарил ему любовь Русалки, он был готов пожертвовать многим, лишь бы перевести Сфинкса на эту сторону, но он не был готов лишить того свободы выбора. Просто потому, что Сфинкс оставался последним важным человеком в его жизни, научившим Слепого, что такое доверие.
Сбившаяся комом простыня под боком мешала, и Слепой аккуратно, чтобы не потревожить ноющую руку, сдвинулся на кровати и попробовал вновь заснуть, заранее зная безуспешность этой попытки. Всё равно надо как-то отвлечься, иначе к боли в ладони добавится головная, и уже ничто, даже ночь и Лес, не спасёт его от сумасшествия. Скоро должна была вернуться Русалка. Может, завтра или даже сегодня. Он точно не знал, когда, но чуял ее желание прийти. Она принесет ему все новости из Наружности, касающиеся Сфинкса — в первую очередь.
После первых нескольких лет на Изнанке, когда ему наконец удалось собрать всех, за кого он был ответственен, когда Лорд нашел дорогу и окончательно перевел Рыжую с Толстым, когда Крыса и Горбач развезли и пристроили всех Неразумных, когда он выполнил свой долг вожака и хозяина перед Домом, тогда Слепой отпустил Русалку в Наружность к Сфинксу в своей излюбленной манере и тихо сбежал в Лес, не предупредив никого. Да никто и не заметил его исчезновения. Так и было задумано. Их всех ждала та жизнь, о которой они мечтали. А его ждал и настойчиво звал Лес. Каждую ночь зов становился сильнее и навязчивее; он заставлял шерсть вставать дыбом на загривке, а глаза — сиять в свете Луны. Это могло значить только одно: Изнанка принимала его отставку с поста вожака. Он мог быть свободным — наконец! — мог исследовать бесконечный лабиринт Леса, дышать его влажным тёплым запахом, слушать ночные песни и жить. И он ушёл. Закрывшись ото всех в своей звериной сущности, не давая возможности себя обнаружить. Одна лишь Русалка всегда знала, где он. Не потому, что он ей сказал или хотел ее видеть, а потому, что, как-никак, она являлась его дочерью. Эта связь между ними была сродни его связи с Лесом: ведь, по сути, Русалка тоже была творением Изнанки, таким же, как он сам, большая часть него. И именно так Слепой теперь присматривал за Сфинксом — с помощью Русалки. Потому что иначе не мог. Он больше не принадлежал тому миру, а Сфинкс не захотел жить в этом.
Когда она пришла в первый раз, через полгода после того, как он отправил ее в Наружность, Слепой насторожился и удивился. Ничто не держало ее здесь, он точно это знал, он отпустил ее по всем правилам. Но она пришла. Нашла его дом, легкой тенью скользнула в незапертую дверь, взобралась с ногами на грубо сколоченный деревянный стол и принялась плести венок из издающей резкий, но приятный запах травы. Молча. Она сосредоточенно сплетала стебли, позвякивая колокольчиком в волосах, и еле ощутимо пахла солнцем и Сфинксом, а он настороженно слушал ее дыхание и машинально потирал правую руку. Так они и просидели напротив друг друга до полуночи, когда Слепой ушел в Лес. Наутро он обнаружил венок из трав и колокольчиков на столе и витавшее в воздухе обещание вернуться.
Второе появление Русалки он почуял за несколько дней: возникло зудящее ощущение между лопаток, словно кто-то неотрывно смотрит в спину, вернулся запах колокольчиков и солнца, а потом пришла она. Так же легко и тихо, как в прошлый раз, но теперь она принесла блок сигарет и вязаный пушистый свитер. Откопала на кухне чайник, какое-то засохшее печенье и банку варенья неизвестного происхождения, и вновь они молча просидели до темноты: он курил, небрежно сваливая окурки прямо на пол, а она размачивала в чашке печенье и задумчиво грызла. Колокольчик в волосах звенел при каждом ее движении. Утром дом был пуст, на столе Слепой нашел тонкую нитяную фенечку с гладкой круглой бусиной посередине, пахнувшую Русалкой и Сфинксом.
В третий раз они поговорили. Мало, но всё же. Она рассказывала, а он молчал. Только аккуратно поглаживал длинными пальцами большую бусину на левом запястье и слабо улыбался, по привычке занавесившись волосами. Он слушал ее голос, слышал больше, чем она говорила, и знал, что Русалка тоже это понимает.
Постепенно ее визиты стали нормой; Слепой заранее ощущал, когда она должна была прийти, и ждал. Она приходила и приносила известия о Сфинксе, о его учебе, потом работе, о новых протезах, теперь уже не таких неуклюжих, как грабли. Слепой тихонько пел для нее свои лесные песни и больше не уходил по ночам. Он знал, что Русалка вернется в Наружность, споёт эти песни Сфинксу, и тот получит привет от старого друга с другой стороны мира.
Он лежал и бездумно таращился на еле заметное темное пятнышко на потолке. Внутренний метроном лениво отщёлкивал секунды зарождающегося дня.
Сбившаяся комом простыня под боком мешала, и Слепой аккуратно, чтобы не потревожить ноющую руку, сдвинулся на кровати и попробовал вновь заснуть, заранее зная безуспешность этой попытки. Всё равно надо как-то отвлечься, иначе к боли в ладони добавится головная, и уже ничто, даже ночь и Лес, не спасёт его от сумасшествия. Скоро должна была вернуться Русалка. Может, завтра или даже сегодня. Он точно не знал, когда, но чуял ее желание прийти. Она принесет ему все новости из Наружности, касающиеся Сфинкса — в первую очередь.
После первых нескольких лет на Изнанке, когда ему наконец удалось собрать всех, за кого он был ответственен, когда Лорд нашел дорогу и окончательно перевел Рыжую с Толстым, когда Крыса и Горбач развезли и пристроили всех Неразумных, когда он выполнил свой долг вожака и хозяина перед Домом, тогда Слепой отпустил Русалку в Наружность к Сфинксу в своей излюбленной манере и тихо сбежал в Лес, не предупредив никого. Да никто и не заметил его исчезновения. Так и было задумано. Их всех ждала та жизнь, о которой они мечтали. А его ждал и настойчиво звал Лес. Каждую ночь зов становился сильнее и навязчивее; он заставлял шерсть вставать дыбом на загривке, а глаза — сиять в свете Луны. Это могло значить только одно: Изнанка принимала его отставку с поста вожака. Он мог быть свободным — наконец! — мог исследовать бесконечный лабиринт Леса, дышать его влажным тёплым запахом, слушать ночные песни и жить. И он ушёл. Закрывшись ото всех в своей звериной сущности, не давая возможности себя обнаружить. Одна лишь Русалка всегда знала, где он. Не потому, что он ей сказал или хотел ее видеть, а потому, что, как-никак, она являлась его дочерью. Эта связь между ними была сродни его связи с Лесом: ведь, по сути, Русалка тоже была творением Изнанки, таким же, как он сам, большая часть него. И именно так Слепой теперь присматривал за Сфинксом — с помощью Русалки. Потому что иначе не мог. Он больше не принадлежал тому миру, а Сфинкс не захотел жить в этом.
Когда она пришла в первый раз, через полгода после того, как он отправил ее в Наружность, Слепой насторожился и удивился. Ничто не держало ее здесь, он точно это знал, он отпустил ее по всем правилам. Но она пришла. Нашла его дом, легкой тенью скользнула в незапертую дверь, взобралась с ногами на грубо сколоченный деревянный стол и принялась плести венок из издающей резкий, но приятный запах травы. Молча. Она сосредоточенно сплетала стебли, позвякивая колокольчиком в волосах, и еле ощутимо пахла солнцем и Сфинксом, а он настороженно слушал ее дыхание и машинально потирал правую руку. Так они и просидели напротив друг друга до полуночи, когда Слепой ушел в Лес. Наутро он обнаружил венок из трав и колокольчиков на столе и витавшее в воздухе обещание вернуться.
Второе появление Русалки он почуял за несколько дней: возникло зудящее ощущение между лопаток, словно кто-то неотрывно смотрит в спину, вернулся запах колокольчиков и солнца, а потом пришла она. Так же легко и тихо, как в прошлый раз, но теперь она принесла блок сигарет и вязаный пушистый свитер. Откопала на кухне чайник, какое-то засохшее печенье и банку варенья неизвестного происхождения, и вновь они молча просидели до темноты: он курил, небрежно сваливая окурки прямо на пол, а она размачивала в чашке печенье и задумчиво грызла. Колокольчик в волосах звенел при каждом ее движении. Утром дом был пуст, на столе Слепой нашел тонкую нитяную фенечку с гладкой круглой бусиной посередине, пахнувшую Русалкой и Сфинксом.
В третий раз они поговорили. Мало, но всё же. Она рассказывала, а он молчал. Только аккуратно поглаживал длинными пальцами большую бусину на левом запястье и слабо улыбался, по привычке занавесившись волосами. Он слушал ее голос, слышал больше, чем она говорила, и знал, что Русалка тоже это понимает.
Постепенно ее визиты стали нормой; Слепой заранее ощущал, когда она должна была прийти, и ждал. Она приходила и приносила известия о Сфинксе, о его учебе, потом работе, о новых протезах, теперь уже не таких неуклюжих, как грабли. Слепой тихонько пел для нее свои лесные песни и больше не уходил по ночам. Он знал, что Русалка вернется в Наружность, споёт эти песни Сфинксу, и тот получит привет от старого друга с другой стороны мира.
Он лежал и бездумно таращился на еле заметное темное пятнышко на потолке. Внутренний метроном лениво отщёлкивал секунды зарождающегося дня.
Страница 2 из 9
