Дальний путь

Толя смутился, совсем как тогда, когда пришлось признаваться Квинту, что не умеет читать.

— Я не знаю древнего языка… — промямлил он, с досадой понимая, что из галантного кавалера превращается в обыкновенного неуча. Но Ворона взглянула на него с сочувствием.

— Не знаете? Обязательно выучите. Что за менестрель, если он не понимает обращения к древним легендам?

— Мне и вправду очень стыдно, — покаялся Толя. — Но выучился читать только этой зимой… Что означает эта фраза?

— «И жили они — он и она — пока не пришла за ними смерть». Так говорят, когда хотят описать великую любовь. А учить древний язык надо обязательно.

Толя поклялся себе, что, когда вернётся в Белый город, перевернёт королевскую библиотеку и прочитает все до единой книги, на каком бы они ни были языке.

— Мы пришли! — Ворона вывела его из раздумий, остановившись перед глухими воротами на какой-то улице, где под ногами хлюпала талая вода, а через особо обширные лужи были перекинуты шаткие доски.

— Так скоро… — вырвалось у менестреля.

Девушка с улыбкой посмотрела на него.

— Спасибо вам, Толя, — проникновенно сказала она. Тот отстранённо наблюдал за тем, как в темноте слегка колеблется от ветра тёмная масса её волос. «Как вы считаете, ваше сиятельство, теперь можно?». Ворона, наблюдавшая за ним, чуть склонила голову набок, и этот её жест решил всё: Толя шагнул к ней и порывисто обнял. Дорогу назад он забыл. Впрочем, ему не хотелось слишком скоро показываться кому бы то ни было на глаза. Он присел на ступеньку какого-то крыльца и замер, глядя на освещённую фонарями улицу. Губы горели, про щеки и говорить нечего. Глаза наверняка блестели в полумраке как у хищника, который не получил ещё всего, что хотел. Боги, как нелепо… И кто дёрнул пойти провожать… Зачем же это всё, зачем? Почему одного только взгляда на рыжие волосы, одного только звука мелодичного голоса хватило, чтобы он потерял голову? О, эти тонкие руки, уверенно сжимающие гриф лютни! Бежать на край света, повинуясь взгляду зелёных глаз — вот на что он был готов в ту минуту…

Внезапно Толя понял, что дрожит, вздрагивает всем телом. Ему казалось, что перед ним в сумраке блещут зелёные глазищи — то ли с усмешкой, то ли с болью в зрачках.

Менестрель не сразу заметил, что позади него стукнуло окошко и слабый свет свечи озарил подоконник.

— Вы чего это, сударь? — спросил заспанный мужской голос. — Чего вам надо?

Не испугавшись и потому не оборачиваясь, Толя покачал головой:

— Ничего.

— А чего сидите-то? — допытывался голос, в котором к недовольству прибавилось любопытство.

— А вот повстречал я сегодня девушку и не знаю: что она мне? и что я ей? — нараспев произнёс менестрель.

— Красивая хоть девушка-то?

— Красивая… — вздохнул Толя. — Волосы рыжие-прерыжие, а глаза зелёные-презелёные…

— Вот всегда так, — с сожалением прокомментировал голос. — Как апрель, так и ходят, так и вздыхают, а об чём вздыхают — и сами не знают! Это в апреле ещё ничего. А вот в мае… Так и девицы приличные гулять убегают!

— А вы разве не пробовали гулять по ночам? — вежливо осведомился Толя.

— Ещё чего не хватало! — возмутился голос. — По ночам спать положено!

— Жалко, — ответил Толя. — Так всё интересное и проспите.

— Больно надо! — сердито ответил голос и ненадолго задумался. — А ступайте-ка вы, сударь, откуда пришли!

— Я-то пойду, — согласился Толя, вставая с крыльца. — А вот вы куда пойдёте? Прощайте, спокойной ночи. Думая, что его друзья уже легли спать, менестрель осторожно потянул на себя дверь комнаты, куда поселили его, Хауруна и Люциуса. Но комнату всё ещё озарял свет.

Министр сидел за столом и склонялся над тетрадью, король, отвернувшись к стене, лежал на кровати, но при появлении Толи поднялся, сощурился:

— Фью-ю! — присвистнул он, в то время как Люциус оторвался от своей тетради и с лёгким любопытством посмотрел на менестреля. — Мы тебя раньше утра не ждали!

— Как вы можете так думать? — укорил его Толя, вешая на гвоздь свой плащ. — Если я сказал, что пойду провожать девушку, то я пойду её именно провожать, а не что-нибудь другое.

В душе шевельнулось чувство вины: думал-то он как раз об этом другом.

— Ну, ты сама галантность, — фыркнул Хаурун. — Поцеловал хоть?

Толя отвернулся, заливаясь краской, и король засмеялся, а министр слишком низко склонил голову над тетрадью.

— Поцеловал, значит! — сделал вывод Хаурун. Чувство вины внезапно отпустило, и вновь пришёл ветер, но уже не такой неистовый, какой был два часа назад. Не сводя глаз с Люциуса, Толя присел на табурет напротив министра. Хаурун, успокоенный возвращением наперсника, прилёг снова и теперь точно вознамерился спать.

— Листок? — спросил герцог, не поднимая головы, и Толя даже успел удивиться его прозорливости.