Жертвуй!

Тут недавно ко мне подходили твои бывшие друзья, если их так можно назвать. Сказали, чтобы я тебя завтра в обед привела за школу, так как они до сих пор не поняли причину твоего ухода.

Честно говоря, я и сам-то не знаю причину своего ухода, так как у меня всего-навсего-то отшибло память. Но моя интуиция прямо верещала о том, что они меня зовут не ради чаепития аль беседы душевной.

— Морду бить будут, да? — я высказал вслух свое предположение.

Лу, помешкав, согласно кивнула.

— Лучше тебе туда не идти. Хоть ты и лучшим бойцом у них был, но они тебя задавят числом, как обычные шавки, — холодное рассуждение девушки меня немного напугало, но неприятное чувство тут же развеялось, когда Лу, отведя смущенно взгляд, добавила, — поэтому я за тебя боюсь.

— Да я их ушатаю в два счета!… — я решил пошутить, но Лу моя шутка видно совсем не понравилась, так как она плотно сжала губы. Произнесенные слова девушки в конец заставили меня напрячься и понять, что сейчас действительно не до шуток:

— Тебя могут убить.

Прости

— Мам, пап, простите, если чем обидел. Я хотел бы за всё извиниться.

Звон вилки, выпавшей из маминой руки. Кашель отца, подавившегося едой. Я до этого никогда и не задумывался насколько же вкусно готовит моя мама, принимая приготовленную ею пищу как должное. Но сейчас я медленно прожевывал каждый кусочек сочного мяса, с аппетитным хрустом чавкал салатом.

— Риккерт, ты… Да, ты любишь неожиданности… — отец всё ещё вытирал уголки рта салфеткой, откашливаясь, в то время как мама, жутко побледнев, сжала незаметно свои руки в кулаки от напряжения.

— Рикки, что-то случилось? — мама с тревогой взглянула на меня. Страх в её глазах мне сейчас был почему-то невероятно приятен, поэтому я, сам того не заметив, улыбнулся. Может, потому что она боялась за меня?…

— Нет, всё хорошо. Просто, подумал тут обо всём, что натворил и… — не мог же я им сказать, что чувствую свою близкую смерть? Да я и вправду сегодня вечером после того, как провел с Лу беседу по душам, подумал о себе прошлом и о тех ошибках, совершенных мной, которые по случайности или же предписанием судьбы были стерты из моей памяти.

Результат моих размышлений виден на лицо — я извиняюсь перед родными, которые страдали от меня и моих выходок больше всего.

Уже второй раз за день я был зажат в теплых и приятных женских объятьях — мама, охнув, вскочила из-за стола и прижала меня к своей груди. И уже второй раз за день я слышал слезные всхлипы, вот только теперь мамины.

— Рикки… Дурак ты мой! Не нужны мне твои извинения! Не нужны… Хочу, чтобы ты просто поверил в меня, я же твоя мать!

Мам.

Прости.

Что-то в носу защекотало.

Я, обняв её в ответ, разревелся в голос, как маленький ребенок. Я ещё никогда в своей жизни столько не плакал, как за последние дни, проведенные в страхе и стрессе. Но сейчас я понял, что так открыто рыдаю в последний раз, в последний раз, прижавшись к теплой материнской груди, выпускаю наружу всю свою горечь, гнев, обиды, недопонимания и страхи, так как больше их у меня не остается.

— Ох… Устроили тут какофонию, меланхолики… — папа, вытирая салфеткой уже глаза, продолжил трясущейся рукой мешать уже холодный и остывший чай. Его слова меня почему-то рассмешили, поэтому я, рыдая, начал смеяться, после чего услышал и звонкий смех матери.

На следующее утро я обнаружил, что полка с кубками была протерта и на ней не осталось ни пылинки.

— Выйдем на минутку, Хэнк. Разговор есть. — ко мне подошел незнакомый парень, уши которого были проколоты булавками, что меня немного смутило. Булавками? Смеетесь? Мода такая?

Но ещё больше меня ввело в ступор его обращение ко мне — Хэнк. Может, обознался? По крайней мере, я надеюсь, что обознался.

Но то, как он на меня смотрел, говорило об обратном — он меня ещё ого-го как знает… Я сглотнул.

— Трухаешь, Хэнк? И правильно. — парень улыбнулся так тепло и приятно, что я даже на минутку действительно захотел выйти и поговорить с ним, но тут же осекся. Я без всякого стеснения пялюсь на него, надеясь, что это поможет мне вспомнить хоть что-нибудь о нем. И как ни странно, но мутные и затуманенные черты лица этого паренька с крашенными рыжими волосами становились всё четче, его сиплый голос из прошлого становился всё громче и громче.

Он музыкант. Не помню его имени, но картина бара с красными стенами, барной стойкой, сценой и его силуэт с гитарой на мгновение пронеслись у меня перед глазами. Мы с ним и вправду были знакомы?

«Хэнк, зацени!»

«Ха, ну у тебя и рожа! Опять старшие на тебя наезжали?»

«Дай и мне хлебнуть, жадина.»

О, вспомнил.

Это мой лучший друг. Уолтэр. Уол. Но, наверное, теперь бывший, потому что за весь месяц, который я провел в прострации из-за потери памяти и кошмаров, он так ни разу ко мне и не подошел.