Фандом: Гарри Поттер. Из истории семьи Долоховых.
Добавить в моё избранное
33 мин, 34 сек 16736
Председатель же сельсовета молчал и, мелко дрожа и стуча зубами, пил квас.
В конце концов секретарь плюнул, обозвал председателя уклонистом и позвонил в НКВД сам. А заодно и в райком.
Во второй половине дня приехало столько машин, сколько их никогда еще не видели в Долоховке. Прибыли и райкомовские, и районный отдел НКВД чуть ли не в полном составе, и даже попа привезли — на сей раз не обновленца, а настоящего, прямо из тюрьмы, где он сидел по делу о контрреволюционной деятельности.
Встали в колонну по трое, священник впереди, за ним начальник НКВД, а замыкали шествие местные, долоховские — председатель колхоза, председатель сельсовета и секретарь партячейки. Народ, конечно, уже сбежался к дому.
Священник с молитвой открыл дверь, окропив ее святой водой. И тут на крыльцо вывалился товарищ Краснопролетарский, крестясь и шепча: «Господи, помилуй!». Наступила гробовая тишина. И в этой тишине взорвался женский крик: «Петька, ирод! Вот и наказал тебя Бог, за храмы разоренные, за богохульство твое… Петенька, сынок! Говорила я тебе!» К Краснопролетарскому подбежала тетка Лукерья Зайцева, его мать. Тут все наконец заметили, что главный местный безбожник и богохульник весь поседел, хотя еще вчера был волосом черен. И рука у него в крови.
Лукерья схватила сына за плечи, начала трясти, продолжая причитать. Краснопролетарский, который на самом деле был Петром Зайцевым, взглянул на мать и улыбнулся светлой улыбкой: «Мамаша… Я живой… Он меня только укусил, но не убил, креста, поди, испугался»…. Лукерья, плача, повела Петьку домой. Священнику разрешили освятить дом и увезли обратно в город. Уехали и остальные. Но видимо, возвращение безбожника к вере произвело такое впечатление на некоторых из присутствовавших, что отец Михаил Добровольский через два дня был освобожден — дело его прекратили за отсутствием состава преступления.
Правда, злые языки шептались, что мезантроп не тронул Петьку не потому, что тот вдруг уверовал в Бога, а потому, что он Долоховым родня. Лукерья-то в девках служила в барском доме горничной, и случился у нее грех с молодым барином, когда он приезжал на каникулы из военного училища. Узнав об этом, барыня дала Луше денег, кое-чего из одежды, и отпустила домой. Так и появился Петька Зайцев. «Ишь ты, нечисть, а все одно — кровь родную чует», — говорила старая Пелагея Прохорова, знавшая все про всех.
А долоховский дом, согласно последнему распоряжению ЦК и Наркомата просвещения, отдали под санаторий для работников культуры. С замиранием сердца следили местные, когда туда стали приезжать артисты, писатели, художники. Но мезантроп как-то присмирел, хотя и говорили молоденькие медсестры, в санатории работавшие, что слышат они по ночам тихие шаги и вздохи, и даже видели в лунные ночи существо ростом с человека, не отбрасывающее тени и не отражающееся в зеркалах. Но не было больше случаев, чтобы кого-то покусали, тем более до смерти.
Когда началась война, в санатории сделали госпиталь для раненых бойцов — Рязанская область оказалась в прифронтовой полосе. Тут уже про мезантропа никто и не вспоминал — не до того было. Да и вреда никакого за все годы войны он никому не причинил.
После войны в доме снова открылся санаторий. Петька Зайцев — теперь уже Петр Иванович — вернувшийся с фронта с одной рукой, устроился туда сторожем. И когда его расспрашивали про нечисть, обитавшую прежде в старом доме, он только усмехался и поглаживал густую бороду.
А что касается Валерьяна Долохова, то он прошел всю гражданскую войну, сначала с Корниловым, потом с Деникиным и Врангелем, и в 1920 году с остатками разбитой Белой армии отплыл из Крыма в Константинополь. Потом перебрался в Европу, встретился в Париже с матерью, которая сумела выехать из Петрограда до того, как начался «красный террор». А через несколько лет Валерьян познакомился со своей будущей женой, Еленой Александровной Лариной, дочерью камергера и выпускницей Смольного института. Вскоре у них родился сын, нареченный Антонином. Но это уже совсем другая история…
В конце концов секретарь плюнул, обозвал председателя уклонистом и позвонил в НКВД сам. А заодно и в райком.
Во второй половине дня приехало столько машин, сколько их никогда еще не видели в Долоховке. Прибыли и райкомовские, и районный отдел НКВД чуть ли не в полном составе, и даже попа привезли — на сей раз не обновленца, а настоящего, прямо из тюрьмы, где он сидел по делу о контрреволюционной деятельности.
Встали в колонну по трое, священник впереди, за ним начальник НКВД, а замыкали шествие местные, долоховские — председатель колхоза, председатель сельсовета и секретарь партячейки. Народ, конечно, уже сбежался к дому.
Священник с молитвой открыл дверь, окропив ее святой водой. И тут на крыльцо вывалился товарищ Краснопролетарский, крестясь и шепча: «Господи, помилуй!». Наступила гробовая тишина. И в этой тишине взорвался женский крик: «Петька, ирод! Вот и наказал тебя Бог, за храмы разоренные, за богохульство твое… Петенька, сынок! Говорила я тебе!» К Краснопролетарскому подбежала тетка Лукерья Зайцева, его мать. Тут все наконец заметили, что главный местный безбожник и богохульник весь поседел, хотя еще вчера был волосом черен. И рука у него в крови.
Лукерья схватила сына за плечи, начала трясти, продолжая причитать. Краснопролетарский, который на самом деле был Петром Зайцевым, взглянул на мать и улыбнулся светлой улыбкой: «Мамаша… Я живой… Он меня только укусил, но не убил, креста, поди, испугался»…. Лукерья, плача, повела Петьку домой. Священнику разрешили освятить дом и увезли обратно в город. Уехали и остальные. Но видимо, возвращение безбожника к вере произвело такое впечатление на некоторых из присутствовавших, что отец Михаил Добровольский через два дня был освобожден — дело его прекратили за отсутствием состава преступления.
Правда, злые языки шептались, что мезантроп не тронул Петьку не потому, что тот вдруг уверовал в Бога, а потому, что он Долоховым родня. Лукерья-то в девках служила в барском доме горничной, и случился у нее грех с молодым барином, когда он приезжал на каникулы из военного училища. Узнав об этом, барыня дала Луше денег, кое-чего из одежды, и отпустила домой. Так и появился Петька Зайцев. «Ишь ты, нечисть, а все одно — кровь родную чует», — говорила старая Пелагея Прохорова, знавшая все про всех.
А долоховский дом, согласно последнему распоряжению ЦК и Наркомата просвещения, отдали под санаторий для работников культуры. С замиранием сердца следили местные, когда туда стали приезжать артисты, писатели, художники. Но мезантроп как-то присмирел, хотя и говорили молоденькие медсестры, в санатории работавшие, что слышат они по ночам тихие шаги и вздохи, и даже видели в лунные ночи существо ростом с человека, не отбрасывающее тени и не отражающееся в зеркалах. Но не было больше случаев, чтобы кого-то покусали, тем более до смерти.
Когда началась война, в санатории сделали госпиталь для раненых бойцов — Рязанская область оказалась в прифронтовой полосе. Тут уже про мезантропа никто и не вспоминал — не до того было. Да и вреда никакого за все годы войны он никому не причинил.
После войны в доме снова открылся санаторий. Петька Зайцев — теперь уже Петр Иванович — вернувшийся с фронта с одной рукой, устроился туда сторожем. И когда его расспрашивали про нечисть, обитавшую прежде в старом доме, он только усмехался и поглаживал густую бороду.
А что касается Валерьяна Долохова, то он прошел всю гражданскую войну, сначала с Корниловым, потом с Деникиным и Врангелем, и в 1920 году с остатками разбитой Белой армии отплыл из Крыма в Константинополь. Потом перебрался в Европу, встретился в Париже с матерью, которая сумела выехать из Петрограда до того, как начался «красный террор». А через несколько лет Валерьян познакомился со своей будущей женой, Еленой Александровной Лариной, дочерью камергера и выпускницей Смольного института. Вскоре у них родился сын, нареченный Антонином. Но это уже совсем другая история…
Страница 9 из 9
