Вера

Почему сомнения одолели меня именно сейчас? Я так боюсь, Эрик… Прости меня за то, что говорю тебе это. Я знаю, это трудно слышать, но я должен сказать кому-то. Я должен молиться больше, чем когда-либо, а я не могу найти нужных слов.

Но я все еще знаю, что жизнь после смерти существует. Я найду Аню и буду рядом с ней. Мы будем ждать тебя вместе.

Я люблю тебя. Всегда. Всегда«.»

И даже сейчас ему нужно было выпросить конверт и удостовериться в том, что заклеил его, чтобы никто не смог прочитать его любовное прощание с другим мужчиной. Так глупо, бессмысленно и неправильно.

Письмо унесли, и Чарльз проводил его взглядом так, будто это Эрик уходил от него в последний раз. Затем он взял себя в руки и был благоразумно спокоен в течение следующего часа или около того, пока не началась лихорадка.

Проходили дни и недели. Беспамятство, о котором Чарльз молил во время последнего сражения, теперь окружало его, как тюрьма. Ни его тело, ни разум не принадлежали ему полностью. Плотный туман от боли, лихорадки и лекарств попеременно окутывал его. И этому круговороту, казалось, нет конца.

Во время одного наиболее отчетливого часа он понял, что у него, скорее всего, заражение крови и эндотоксический шок. Они проходили это на базовом обучении. Пока мог, он предусмотрительно написал Эрику, что с ним.

Потому что после он больше не мог писать — слабость не позволяла даже держать ручку. От Эрика пришло письмо, которое медсестра любезно прочла ему. Но так как Эрик знал, что письмо увидят посторонние люди, то лишь слабая тень его настоящего голоса осталась в нем. Один раз заходил Армандо, чтобы повидаться перед возвращением к их отряду, но в то время Чарльз был в такой агонии, что с трудом мог думать, не то что говорить. И Армандо мог лишь подержать его за руку перед тем, как уйти.

Ему сказали, что рана на ноге не слишком серьезная, хотя огромный кокон бинтов вокруг его колена говорил об обратном. Возможно, она просто выглядела лучше по сравнению со всем остальным.

Его мир сузился до границ отделения неотложной почечной терапии — единственного места, где делали диализ. Там было шесть кроватей, и ни один из других солдат, похоже, не был в лучшей, чем Чарльз, форме. Казалось, что мужчины вокруг него меняются очень часто, но вряд ли это было потому, что им становилось лучше.

В лихорадочном бреду он услышал, как медсестра сказала:

— Они должны отправить этого парня в США.

— Эй, они отправят его на Филиппины на выходных, если залив будет чистым.

— Но там не смогут сделать больше того, что мы можем тут.

По крайней мере, он не умрет во Вьетнаме.

Транспортировка была ужасной — почти настолько же, как снова быть подстреленным. Каждое движение кровати вызывало озноб, тошнотворные судороги и заставляло его раны снова пылать от боли. Ему вкололи столько морфина, что он погрузился в подобие транса, но сколько бы раз ни просыпался, его все еще везли, все еще причиняли ему боль.

— Вы вернулись, — прошептала Чарльзу медсестра, меняя пакет в его капельнице. — Старые добрые штаты. Вы рады?

— Но… Филиппины…

— Вы тут уже больше недели. Не помните?

Чарльз не был уверен. Все, что было дальше его собственной кожи, казалось ужасным бредовым сном, который никогда не закончится.

Госпитали были не лучше, чем транспорт. Корабли не отличались от вертолетов. Иногда огни были ярче — это все, что он замечал.

Казалось, что ничего не меняется, но однажды он почувствовал, как кто-то взял его за руку. Не для того, чтобы проверить пульс или поставить капельницу. Это было даже не мягкое, но обезличенное пожатие медсестры. Это было настоящее человеческое прикосновение. И кто-то произнес его имя.

— Чарльз? Ты меня слышишь? Чарльз, пожалуйста, проснись!

Он заставил себя открыть глаза и увидел Рейвен, стоящую рядом с его кроватью. Это был сон? Нет. Не в этот раз. Она была реальной. Она была здесь.

— Рейвен, — прошептал он, и она улыбнулась сквозь слезы.

— Я знала, что ты меня слышишь! А они говорили, что нет. Слушай, ты вернулся, понимаешь? Ты в Калифорнии, и теперь с тобой все будет хорошо, вот увидишь, — она была такой храброй, ее лицо казалось Чарльзу более женственным и прекрасным, чем когда-либо. Она погладила его по щеке. — Они ничего не знают.

— Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Может, принести тебе… Господи, я даже не знаю… воды, или… ты можешь читать? Ты, наверное, чувствуешь…

— Эрик, — заставил себя произнести Чарльз.

Рейвен резко вдохнула, словно ее только что ранили, и сжала его пальцы.

— Прости. Чарльз, мне очень жаль. Я просила, но… Эрик не сможет войти. Это военный госпиталь, а ты в интенсивной терапии. Они разрешают визиты только для членов семьи.

Он проделал путь через полмира, чтобы умереть, так и не увидев Эрика снова.