Муха

Муха. 1

Задние дворы питейных заведений на Косой аллее, которые разрослись здесь после войны, как грибы после дождя — грязные, серые, неприметные. Та самая изнаночная сторона, которую обычно не демонстрируют, прикрываясь блестящими, как янтарные бусины, огнями-фонариками, кружевными, хитро сплетенными скатертями, на которых воображение мастера рисовало дивные сады — цветочки, лепесточки, стебелёчки — они же кричат: «Прикоснитесь к нашей красоте, мы ведь так правдоподобны!». Дружелюбные улыбки персонала, которые, по правде говоря, относятся не к посетителям, а к возможным чаевым; яркие картинки в меню — еще одно прикрытие. Разглядывающим их неизвестно, как долго фотограф матерился сквозь зубы, отгоняя мух от блюд, не реализованных накануне.

Панси — совсем как эта самая муха в янтаре. Так глупо увязнуть, застрять — совсем без движения, без возможности глотнуть воздуха, без перспектив выбраться — под силу только безмозглому насекомому.

Мухи постоянно во что-то влипают.

Задний двор «Magic crystal» такой же, как и сотни других на Косой аллее. Панси прислоняется к обшарпанной серой стене с облупившейся краской — на её форме официантки обязательно останутся серые частички, которые трудно стряхнуть — и, кстати, будет больно, если такой квадратик краски вдруг залетит под ноготь. Панси все равно. Она равнодушно осматривается: справа от Панси два мусорных бака, слева дверь в«Magic crystal», под ногами заплеванный асфальт. Панси запрокидывает голову — теперь краска непременно попадет в волосы — и выдыхает в вечернее небо дым.

Иногда Панси совсем не нравится курить. Но это помогает хоть иногда сбегать от вынужденной работы.

Панси смотрит в небо, прищурив один глаз и разглядывая чуть наметившуюся бледную луну. Небо грязно-голубое. Панси кажется, что небо — это тоже изнаночная сторона чего-то. Только вот чего — неизвестно. Нет, Панси не безнадежна. Да, её устраивает её жизнь на изнаночной стороне. Так она и ответит всем, кто решится спросить.

А то, что на самом деле думает Панси — неизвестно.

Из-за двери недовольно выглядывает хозяйка, Мэгги Ринг. У нее слишком длинная шея, которая покрывается пупырышками от холода — тогда Мэгги становится похожа на общипанную курицу, и Панси становится смешно. Седые волосы Мэгги каждый раз заплетаются в новую причудливую прическу — наверное, сама Мэгги очень гордится ими. Прически у нее живут отдельной жизнью, отдельно от Мэгги — им делают комплименты, старческие руки Ринг с выступающими венами относятся к ним бережно — не то, что к одежде. За своей одеждой Мэгги совсем не следит — то пуговица болтается на вытянутой нитке, то петля рябит тонкую ткань колготок.

Панси считает хозяйку «Magic crystal» немного сумасшедшей. Но это не страшно, на самом деле. Кто-то считает немного сумасшедшей саму Панси.

Окурок растаптывается подошвой, краска с формы стряхивается, волосы поправляются, а руки берут блокнот на пружинах, которыми изобилует подсобка. Там вообще много всякой ненужной ерунды. Еще один признак того, что Мэгги Ринг — не совсем нормальна.

Десять столов от двери до угла, те, что слева, обслуживает Элисон, десять столов в глубине зала — Надин, а столы в правой части зала — Панси. Она закатывает глаза, увидев постоянного посетителя.

Панси вычислила: он приходит сюда по вторникам и пятницам, иногда захватывает среду, иногда вместо среды — четверг. Никогда по понедельникам и никогда по выходным. Столик в углу — его любимый. Там он выпадает из реальности.

«Подними на меня свои потухшие глаза, — хочется сказать Панси. Или: — Где твой орден Мерлина, герой? — а может: — Покажи мне хоть одну причину, по которой я должна тебя уважать».

Слова, как сигаретный дым, уже готовые вырваться откуда-то из глубины легких, распирают грудь, поднимаются по гортани, перекатываются на языке, жгут нёбо.

— Вам как обычно? — спрашивает Панси, скривившись.

Нельзя нарушать правил изнаночной стороны.

2

Третье лето после победы — в Лондоне аномальная жара, словно кто-то сверху, на изнаночной стороне неба решил поджарить жителей столицы на солнце, как мелких рыбешек на раскаленной сковородке. От духоты нечем дышать, а горячий воздух сушит легкие, сушит губы — огрубевшая коже на нижней губе Панси трескается каждое утро четко посередине, и она слизывает маленькую капельку крови, выступающую на ней.

Асфальт под ногами чуть ли не плавится, в нем чуть ли не увязаешь, как в грязно-буром лесном болоте. Подошвы дешевых коричневых балеток, покрытых серым налетом пыли, нагреваются от него, а стельки неприятно липнут к ступням. Ступни горят при каждом шагу — стельки отлипают с противным звуком, — и Панси кажется, что никакой обуви на ней нет и вовсе. Кажется, что по раскаленному асфальту она идет босиком.

«Все дело в тонких подошвах, через которые чувствуется каждый камешек, трещина и неровность» —, говорит она себе.