Фандом: Муми-тролли. Не получилась сказка.
Добавить в моё избранное
7 мин, 59 сек 8913
Если чайка всё-таки падала с перебитым хвостом, беспомощно хлопая редкими драными перьями, Юксаре, воровато оглядевшись, безжалостно выдирал рыбу у неё из когтей, вцеплялся зубами в сырую, ещё трепыхающуюся рыбёшку и глотал холодные внутренности пополам с чешуёй, сплёвывая кости и с присвистом высасывая кишки. Только бы съесть что-то, только бы выжить, — вот до чего довела его жизнь.
Чайка, бывало, коли не успевала улизнуть, тоже пропадала: Шнырёк мастерил из неё, нашпигованной рыбой и жёсткой, обед на ближайшие два дня. Фредриксон, сам осунувшийся, хоть и морщился при таких варварских методах, но всё же не отказывался, а вот Матисса от пропахшей дичью и к тому же полупресной пищи чуть не тошнило.
— Почему мы не едим сухари? — вопрошал он.
— Потому что будем плавать ещё ого сколько времени, — терпеливо разъяснял Фредриксон, — а еды у нас немного. Надо беречь.
Бедность, жуткая, почти нищенская бедность — вот что угнетало похлеще тумана и чужого языка. Не привык Матисс к такому даже в приюте, где хозяйка, суровая мужеподобная шведка, хоть и ворчала, в лес да к озеру, на камни, ходить запрещала, а всё равно при случае могла строго, на свой манер, успокоить или накормить, порой даже отыскивая остававшиеся с воскресенья вкусные бутерброды с самодельным вареньем. Здесь даже об этом не было и речи — Шнырёк, обварившись на камбузе (случалось это крайне редко, потому что варить толком было нечего), морщился и, утерев слёзы, обматывал обожжённые кисти грязными тряпками, вновь принимаясь за готовку или мытьё досок палубы, Фредриксон мог забыть поужинать или сказать хоть словечко команде за весь день.
И жаловаться тут было не принято.
— Что, думал, тут будет сказка? — хрипло спрашивал Юксаре, криво ухмыляясь и выдыхая через выбитые спереди зубы едкий табачный дым. — Не плачь, Матси. Крепче будешь. Не век бы тебе всё равно пришлось в своём приюте коротать.
Он, бывало, чинил паруса. Взяв в зубы ящик с инструментами, лез на мачту и зашивал продранный ветром хлипкий парус из мешковины, порой перегнувшись через просмоленную рею. Дерево было скользким, корабль мотало туда-сюда, порой бродяга оказывался над тёмной морской бездной. Матисс, глядя это, в ужасе зажимал рот, чтобы не закричать, а Юксаре, принадлежащий к тем редким личностями, в которых природой отключен страх высоты, смётывал рваные края с равнодушием запойного ткача и лишь тихо ругался, обрывая пение, когда назойливая чайка лезла ему за воротник. Даже в таком неустойчивом положении он умудрялся что-то напевать.
Не столько дурные или, на крайний случай, недоверчивые — это было бы понятно, — сколько грубые и невежественные, эти суровые в быту и смешливые в компании ребята — сиротка-оленевод, механик и по совместительству чернорабочий, прокалённый ветрами отощавший шпильман — душевно угнетали Матисса, хотя они вряд ли знали это сами. Парнишка чётко осознавал только одно: ему среди них нет места.
Если Шнырёк не был занят, то он свистел сквозь зубы хриплогласым чайкам, намекая на остатки хлебных крошек, ещё оставшихся в его карманах с тех времён, когда он окликал собак и отгонял измочаленным хлыстом оленей от оврага. Олени — добрые звери, создания божьи, — не будут смеяться над тем, что их погонщик не вполне здоров и порой подолгу молчит, напряжённо вспоминая условный окрик, или невпопад хохочет, неуклюже осев на землю. Но чайки опасались, памятуя то, что проделывали с ними на камбузе, и огибали судно чуть ли не за милю. Шнырёк без особой печали вздыхал и задумчиво ел крошки сам, разглядывая серый горизонт ничего не выражавшими чёрными пустыми глазами.
Или, в конце концов, сидел, поджав ноги, и перебирал содержимое своей коробочки, которая всегда была при нём, где можно было найти самые нужные и самые ненужные вещи. И трудно сказать по его лицу, на котором не отражался в минуты молчания нервный тик, окончательно завершающий вид полусумасшедшего, о чём он думал. Может, о своём доме, оставшемся далеко позади, и жителях его земли, может, о покойных сестрёнках… а может, о том, как к нему выходит, величаво кивая косматой головой, старый олень, вожак всей Калевы, и привычно тянется к загрубевшей руке паренька-погонщика за такой вкусной солью.
С каждым днём Матиссу становилось всё тяжелее и тяжелее.
Он смирился.
А ещё он думал, что если когда и случится в его будущей жизни такое, что он возьмётся за перо, дабы изложить свои воспоминания на бумаге, то никогда не напишет ни о ледяных северных ветрах, раздирающих лицо ночной вахтой, ни о вечном ноющем голоде, ни о мутном тумане.
Не напишет о Латти Хильфорсе, жалком и растерянном, неуклюжем подростке, постоянно забывающем самые простые поручения. Умолчит о прокуренном, больном насквозь, но живущем небывало полной жизнью беззубом Йоксарене, певце без фамилии, скептике без прошлого и будущего. Не расскажет об отрешённом, неизменно вежливом, живущем в своём упорядоченном, правильном, идеально механизированном мире Фредо Фредриксоне.
Чайка, бывало, коли не успевала улизнуть, тоже пропадала: Шнырёк мастерил из неё, нашпигованной рыбой и жёсткой, обед на ближайшие два дня. Фредриксон, сам осунувшийся, хоть и морщился при таких варварских методах, но всё же не отказывался, а вот Матисса от пропахшей дичью и к тому же полупресной пищи чуть не тошнило.
— Почему мы не едим сухари? — вопрошал он.
— Потому что будем плавать ещё ого сколько времени, — терпеливо разъяснял Фредриксон, — а еды у нас немного. Надо беречь.
Бедность, жуткая, почти нищенская бедность — вот что угнетало похлеще тумана и чужого языка. Не привык Матисс к такому даже в приюте, где хозяйка, суровая мужеподобная шведка, хоть и ворчала, в лес да к озеру, на камни, ходить запрещала, а всё равно при случае могла строго, на свой манер, успокоить или накормить, порой даже отыскивая остававшиеся с воскресенья вкусные бутерброды с самодельным вареньем. Здесь даже об этом не было и речи — Шнырёк, обварившись на камбузе (случалось это крайне редко, потому что варить толком было нечего), морщился и, утерев слёзы, обматывал обожжённые кисти грязными тряпками, вновь принимаясь за готовку или мытьё досок палубы, Фредриксон мог забыть поужинать или сказать хоть словечко команде за весь день.
И жаловаться тут было не принято.
— Что, думал, тут будет сказка? — хрипло спрашивал Юксаре, криво ухмыляясь и выдыхая через выбитые спереди зубы едкий табачный дым. — Не плачь, Матси. Крепче будешь. Не век бы тебе всё равно пришлось в своём приюте коротать.
Он, бывало, чинил паруса. Взяв в зубы ящик с инструментами, лез на мачту и зашивал продранный ветром хлипкий парус из мешковины, порой перегнувшись через просмоленную рею. Дерево было скользким, корабль мотало туда-сюда, порой бродяга оказывался над тёмной морской бездной. Матисс, глядя это, в ужасе зажимал рот, чтобы не закричать, а Юксаре, принадлежащий к тем редким личностями, в которых природой отключен страх высоты, смётывал рваные края с равнодушием запойного ткача и лишь тихо ругался, обрывая пение, когда назойливая чайка лезла ему за воротник. Даже в таком неустойчивом положении он умудрялся что-то напевать.
Не столько дурные или, на крайний случай, недоверчивые — это было бы понятно, — сколько грубые и невежественные, эти суровые в быту и смешливые в компании ребята — сиротка-оленевод, механик и по совместительству чернорабочий, прокалённый ветрами отощавший шпильман — душевно угнетали Матисса, хотя они вряд ли знали это сами. Парнишка чётко осознавал только одно: ему среди них нет места.
Если Шнырёк не был занят, то он свистел сквозь зубы хриплогласым чайкам, намекая на остатки хлебных крошек, ещё оставшихся в его карманах с тех времён, когда он окликал собак и отгонял измочаленным хлыстом оленей от оврага. Олени — добрые звери, создания божьи, — не будут смеяться над тем, что их погонщик не вполне здоров и порой подолгу молчит, напряжённо вспоминая условный окрик, или невпопад хохочет, неуклюже осев на землю. Но чайки опасались, памятуя то, что проделывали с ними на камбузе, и огибали судно чуть ли не за милю. Шнырёк без особой печали вздыхал и задумчиво ел крошки сам, разглядывая серый горизонт ничего не выражавшими чёрными пустыми глазами.
Или, в конце концов, сидел, поджав ноги, и перебирал содержимое своей коробочки, которая всегда была при нём, где можно было найти самые нужные и самые ненужные вещи. И трудно сказать по его лицу, на котором не отражался в минуты молчания нервный тик, окончательно завершающий вид полусумасшедшего, о чём он думал. Может, о своём доме, оставшемся далеко позади, и жителях его земли, может, о покойных сестрёнках… а может, о том, как к нему выходит, величаво кивая косматой головой, старый олень, вожак всей Калевы, и привычно тянется к загрубевшей руке паренька-погонщика за такой вкусной солью.
С каждым днём Матиссу становилось всё тяжелее и тяжелее.
Он смирился.
А ещё он думал, что если когда и случится в его будущей жизни такое, что он возьмётся за перо, дабы изложить свои воспоминания на бумаге, то никогда не напишет ни о ледяных северных ветрах, раздирающих лицо ночной вахтой, ни о вечном ноющем голоде, ни о мутном тумане.
Не напишет о Латти Хильфорсе, жалком и растерянном, неуклюжем подростке, постоянно забывающем самые простые поручения. Умолчит о прокуренном, больном насквозь, но живущем небывало полной жизнью беззубом Йоксарене, певце без фамилии, скептике без прошлого и будущего. Не расскажет об отрешённом, неизменно вежливом, живущем в своём упорядоченном, правильном, идеально механизированном мире Фредо Фредриксоне.
Страница 2 из 3
