Что все делают не так?

Беллами потребовал объяснений — только потому, что эта фраза до жути напомнила ему ритуальную фразу «мой бой окончен». Эхо тогда успокоила его, сказала, что он придает словам чересчур большое значение — но сейчас ему становилось понятно: она имела в виду себя, как женщину. Тогда ему не приходило в голову, что для нее вообще эта самая привлекательность имеет какое-то значение. А может быть, значение имело то, что дело было в Джоне и в нем самом.

Все было слишком сложно. И мыслей оказалось слишком много. Слишком многое он игнорировал до этого дня, слишком многое казалось проще, чем оно было. Слишком многое он упускал. И больше упускать не хотел.

До зала он дошел уже в состоянии глубокой уверенности и решимости: взять Джона в оборот и выяснить точно, что он сейчас думает об Эхо и сколько еще будет ходить кругами.

В зале кто-то был. И судя по голосам — именно Джон с Эхо. Беллами убавил шаг, чтобы не помешать. Если они сами разговорились, то пусть и разговаривают, потому что если Джон рот открыл, ему посредники уже не нужны.

— … Лежи, куда ты!

Так. Кажется, можно уходить, пока не заметили. У них все хорошо.

— Там кто-то есть.

Стоп, уходить нельзя, она услышит. Если только очень быстро, но чтобы Беллами Блейк убегал от собственной жены и Мерфи? Да никогда.

Беллами замер, стараясь врасти в стену.

— Галлюцинации у тебя есть. Лежи, хорошо же лежим. Так вот, если честно, я от тебя не ожидал. Ну, что ты так из-за таких вещей можешь переживать. Всегда казалось, что ты об этом вообще не думаешь.

— Как женщина может не думать о том, будит ли она в своем мужчине мужчину?

— Действительно. Как.

— Пока у меня не было своего мужчины, я и не думала. А теперь он есть.

— Два.

— Два. И как было не думать, если вы оба…

— Что — оба? Мы оба на тебя дышать боялись, чтобы не помешать… Ну что? Ты так смотришь… Хорошо, что меч далеко лежит.

— Это — не далеко.

— Понял. Ну, понял я! Дураки оба, да. Но у меня ты вообще первая женщина с ребенком. В смысле, я никогда не общался с девчонками, которые с младенцами. А литература по этому поводу крайне запутанная… Да и Белл — мама его не в счет. Он не в том возрасте и не в той ситуации был, чтобы анализировать ее поведение. Одно точно: вы так меняетесь, что никто не знает, что у вас в головах.

— Меняемся? Делаемся зацикленными на ребенке, тупыми, толстыми и неуклюжими?

— Да кто тебе эту глупость сказал?

Действительно.

— Отражение.

— Это оно тупое, а не ты. Иди сюда.

— Подожди. Как я изменилась?

Как Эхо изменилась? Стала плавной, мягкой…

— Ты двигаешься, как будто танцуешь. Ты умеешь танцевать? Умеешь, я видел.

— Что ты видел…

У нее даже голос изменился.

— Когда я к тебе с давлением и головокружениями в медотсеке пристаю, ты рявкнуть можешь, как и раньше, зато вот сейчас и когда ты с Ро говоришь — будто поешь. А петь ты умеешь?

— Да ну тебя…

Эхо всегда была страстной в постели, и удивительно нежной. А сегодня оказалась новой — страсть осталась, но брала теперь не напором, а той самой теплой нежностью…

— Ты всегда была красивая. Только холодная. Я не знал, как к тебе подойти.

— А теперь?

А теперь не знаешь, как заставить себя отойти и не думать о ней. Да, Джон? Что он замолчал?

— А теперь?!

Беллами вдохнул поглубже и шагнул к двери. Слушать дольше тайком не хотел, уходить тоже, что оставалось?

— А теперь я не знаю, как вообще смог так долго к тебе не прикасаться, — сказал он, останавливаясь в дверях и глядя прямо в огромные от тревоги глаза Эхо. — Потому что такой красивой ты никогда раньше не была. Потому что я жутко соскучился.

Он качнул головой, встретился взглядом с Джоном, и тот еле заметно кивнул — то ли соглашался, то ли звал подойти ближе.

И Беллами осторожно закрыл за собой дверь. Чтобы подойти.