Дым

— Скажи мне что-нибудь, пиратский костоправ, — тяжело дышит Майкл, устало и сладко потягиваясь на изворошенной шерстяной постели.

— Ты была словно шторм. И мокрая, как тюлень, — на очередном утомлëнном выдохе проговаривает Ло и осторожно протягивает руку, оправляя налипшие на лоб встрепавшиеся пряди; Майкл разморено улыбается, нежась от приятного прикосновения прохладной ладони к остывающему влажному лбу. — И мягкая, липкая, будто глина — лепи что угодно. А какие звуки… Музыка для ушей.

— Я тебя совратила, пират… — Майкл, приподнявшись на локте и оглаживая поджившие рубцы на жёстком плече, целует его, хмелея от горчащего морского вкуса соли и водорослей; Ло упоённо отвечает тем же — и зачем-то задерживает язык на еë неправильных передних зубах.

— Испорчу я тебя, — без обычной злой хмурости ухмыляется он, проводя ладонью по худому животу.

— Ничего ты не знаешь, доктор недоделанный. — Майкл легонько хватает его за небритый подбородок огрубевшими пальцами, с которых уже несколько лет не смывается въевшаяся гарь, и внимательно смотрит в посветлевшие серые глаза. — Мы оба давно побитые.

Хмыкнув, Ло сонно притягивает её к себе, крепко обнимает и гладит по жилистой спине.

— Тюленюшка моя…

Холодные солёные воды — неприветливое ит-се-морбёкское море никогда не теплеет глубже, чем на полтора фута — набегают на береговые обкатанные веками серые камушки, отступая и вновь шебурша пенными гребешками, и бьются о каменистые склоны голых фьордов и серых гордых скал; скал, таких же неприступных, таких же непокорных, ни перед кем не склоняющихся, всегда свободных и иногда смертоносных, как и сами ям'раа, живущие здесь десятое или одиннадцатое столетие.

Майкл Флёра — хоть и официально она Майклин, — считает, что, в общем-то, жизнь у неё замечательная — и даже не думает о том, чтобы жаловаться; о чём-то ей сожалеть, боги морские, хранители Хомпер, Сандорий, Целли и Кэнт?

У неё есть молодость, есть Ит-се-Морбёк в целом и Хоммерберген — в частности, и есть заунывные бесконечные ям'рийские песни, которые так хорошо петь вечером, в непогоду; у неё есть механизаторский цех, пост начальницы, простые татуировки — знаки принадлежности к касте кораблестроителей — и любимое дело.

У неё есть живая и здоровая мать — она уже совсем седая, держит трактир в южном округе и ничуть не намеревается оставлять бизнес; а ещё — два старших брата — дозорный подполковник-фехтовальщик, фруктовик Макао Сто Глаз, и пиратский капитан, прославившийся в восточных морях сложными интригами, тихими речами, скверным здоровьем и стальными когтями в рукавах.

У неё есть верные Кеваль, Хотбард, Хомиш, механики Том, старый Джимми и одноглазый Хэди, которые за неё в огонь и в воду, — и маленький Нонна — сбежавший из банды Серых Псов нерасторопный, хоть и очень старательный, юнга, прибившийся мальчик на побегушках, послушно таскающий вёдра и к исходу рабочего дня выдувающий из тусклой губной гармони однообразные сильванские колыбельные.

У Майкл Флёры есть непутёвый корабельный доктор, бороздящий непокорные чёрные воды Нового Света.

Майкл буднично копается в механизмах, подкручивает гайки замасленными татуированными пальцами, внимательно читает гневные обличительные заметки в пахнущих типографией, но уже мятых газетах, затягивается горьким табачным дымом, длинно выдыхает его, глядя, как он распадается на кольца, — и улыбается, зажимая ладонью в кармане мягкий квадрат вивр-карты.

И, пожалуй, этого молодому хоммербергенскому механику вполне достаточно.