Дым

Палец, вздрогнув, прочерчивает невидимую полосу вдоль позвоночного хребта.

Доктор молчит, сощурено глядя посветлевшими глазами в распахнутое окно: над водной гладью алеет полоса рассвета, а на камни, мокрые на ночном отливе, накатывает подступившая зеленоватая волна.

— Слушай, Май, — задумчиво и сипло говорит Трафальгар Ло, — ты слышишь, как шумит утренний прибой?

— А доесть ужин?

— Потом… Иди ко мне, Май…

От Ло — худого и неприрученного, неласкового, со злыми глазами — веет душным телесным жаром, когда он, воротясь из очередного рейда, стаскивает старый свитер и торопливо зажимает её в объятия, не доужинав, не вспомнив, что пиво совсем скоро степлится; и тогда всё: шторм за окном, лунный свет, ветер, никогда не уходящий с Хоммербергена холод — перестаёт иметь хоть какое-то, да значение — пускай и не на очень долгий срок.

— Наверное, у пиратов странные вкусы, — задумчиво рассуждает Майкл, сидя на его бёдрах и обводя большим пальцем вырезанные тёмные линии и бледные рубцы на его жилистых плечах. — Здесь я нравлюсь больше ям'раа, чем заезжим — потому что такая долговязая и носатая, и зубы у меня неправильные, — в подтверждение своих слов она показывает, что между крупными передними у неё светится щель.

— Ты красивая. Как море, — хрипло говорит Ло и, не отводя взгляда, протягивает руку и гладит её по щеке жёсткими обветренными костяшками; а левой рукой — Майкл всё-таки видит — сжимает простыни. — Нет. Как небо.

— У морских свои сравнения.

Ло дышит прерывисто и сбивчиво, до боли крепко стискивая бёдра механика, и тянется к ней с голодным блеском в расширившихся зрачках — поцеловать; она на мгновение инстинктивно — по врождённой привычке потомка полудиких рыбаков-торговцев — отстраняется и почти отталкивает его, испугавшись первозданной нахлынувшей страсти, но мягчеет и отвечает на порывистые сумбурные нежности.

— Знаешь, я могла бы быть рыжей, как мать, — выдыхает Майкл, склоняясь ближе и доверительно проводя ладонью по его колючей щеке. — Я была бы как поцелованная огнём. Как сам огонь. Как дикая кусачая лиса с острова Су-Натсен. Рыжая-прерыжая, и тогда про меня бы правда говорили, что ям'рийские женщины непокорны, как пламя. Представляешь?

— Ты мне и такая нравишься. — Ло запускает изъеденные спиртом и солью худые тёмные пальцы в её нечёсаные космы. — Как смоль, — и, сунувшись в них носом, как-то особенно длинно и тягостно вдыхает — Майкл чувствует, как под ладонями вздымается его ребрастая грудь. — Боги, как сладко…

— Что там сладкого? — Она ласкает его медленно, почти настойчиво; морским приливом прихлынувший жар сводит низ щемящей судорогой, и Майкл чуть сильнее зажимает в крепких коленях его костистые бёдра. — Акулье масло да рыба. Чем вообще пахнуть можно? Чем-то шибко хорошим?

— Ж-жизнью, — шепчет разгорячённый взлохмаченный Ло и зажмуривается, стискивая её за предплечья и зажимая намозоленными ладонями вырезанные на коже татуировки — знаки принадлежности к немытой механизаторской касте.

От тебя веет жаром, как от растопленного парового котла, думает Майкл, чувствуя, как под пальцами часто и ощутимо — подстреленным серым альбатросом — стучит изодранное, чудом ещё живущее сердце, — и закусывает губы.

— Капитан из Худшего поколения, кажется, влюбился, — сипло смеётся Ло.

— Женщина окрутила и под себя заломала. Позор-то какой для пирата…

— Довольно, — бормочет он, выдохнув сквозь зубы, и, притянув её за плечи, поджимает под себя горячей тяжестью. — Теперь мой черёд. Я тебя… так просто… не выпущу-у…

Ощутив лопатками и спиной колкое щекотное тепло одеяла, Майкл, не особенно сопротивляясь, податливо расслабляет колени и, не сдержась, почти кусает мужчину за загорелую шею, чувствуя щекой холод исцарапанных ушных серег; за окном хлещет штормовой дождь, а от Ло едко пахнет лекарствами, морем, кислой капустой и мёртвыми саргассами, на губах остаётся горечь морской соли, и он не особенно ловок, но почти нежен, — наверно, пират таков, если он долго не сходил на берег и истосковался по женской ласке.

— Чёртов же бандитский костоправ… — Пальцы, проскользив по хребту, судорожно вцепляются в нестриженные лохмы. — Ты и впрямь стоишь… столько…

— Двести лимонов? — неразборчиво выдыхает он, целуя сбивчиво, колюче и больно: в его тяжёлом жилистом теле, кажется, вместе с кровью пульсирует расплавленное железо.

— Наверное, больше… Мы, здешние… разбо-орчивы…

— М-май… Боги морские, и на что вы послали мне такую женщину?

— Ты… совсем ничего не понимаешь, Трафальгар Ло… — Майкл лихорадочно и беспорядочно ерошит непромытые жёсткие пряди. — Мне… мне-то такого на что…

С полминуты корабельный врач тяжко переводит дыхание, с дрожью прижимаясь загорелым обветренным лбом к еë плечу, а потом расслабленно, почти неохотно отстраняется, растягиваясь на измятом разворошенном одеяле и устало проводя пальцами по побледневшему лицу.