Дым

— Майкл задумчиво ерошит татуированными пальцами его жёсткие просоленные лохмы, осторожно касаясь шеи и плеча — там, она знает, обветренная загорелая кожа шелушится от старых шрамов дурной подкожной заразы. — Совсем-совсем ничего. Просто одевайся потеплее и сам возвращайся, ладно?

От Трафальгара Ло пахнет горьким привкусом крови, пороха и смерти.

— Ты когда последний раз мылся?

— Постирай, пожалуйста, — не ведёт бровью Ло; равнодушно стянув рубашку через взлохмаченную голову, кидает её в сторону и начинает расстёгивать потёртые брюки: он давно уже не стесняется раздеваться около неё.

Майкл выросла на море и знает: те, кто хоть раз с ним жизнь связал, уже не могут дышать другим воздухом — тем, который не пропитан горькой, разъедающей горло и лёгкие солью.

Майкл дымит, как старинный, давно снятый с чугунных развороченных рельсов воронёный паровоз.

Майкл привыкла ни на что не жаловаться.

Майкл привыкла, что дикий неласковый кот с длинной фамилией приходит к ней греться.

— Опять твоя посудина чуть не разваливается, — хмуро и с упрёком говорит она. — Я там чуть глаза себе не сломала, пока пыталась понять, во что она превратилась ниже ватерлинии. Вы влезли в мясорубку или под тесак морского короля?

— Так уж вышло, прости меня.

Майкл уже давно привыкла к пиратам, клинкам, соли, вечному запаху масла и гари, с недавних пор — ещё и йода, спирта, марганцовки, переиспользованных в пятый раз бинтов. Как ни намыливай, как ни оттирай — вовек не отмоется…

Спирт семипроцентный. Перекись водорода. Квашеная капуста.

Всё может по пальцам перечислить.

Всем пропиталась от носков до макушки.

— Тощий, как чёрт!

— Приходится экономить.

Майкл — сильная женщина, и это подтвердит любой — и секретарь Кеваль, и помощник Хотбард, и беззубый мальчишка Нонна, который носит в мастерскую воду в ведре.

Майкл уже давно идёт третий десяток.

— А это откуда?

Оторвавшись от чертежей, Майкл хмурится и осторожно проводит пальцем по длинному и свежему, толком ещё не рассосавшемуся рубцу над левой лопаткой; жилистая ребрастая спина на ощупь похожа на стиральную доску. Один из краёв взрезанного под кожей чёрного Весёлого Роджера с ощеренными зубами рассечен.

— Задели десять дней назад. Ничего особенного, — коротко отвечает Ло, ершисто поведя жилистыми плечами. — У всех пиратов бывают шрамы.

— Дикий ты совсем, к рукам не тянешься.

Майкл знает все шрамы Трафальгара Ло наперечёт.

На локте — от касаточьего плавника.

Поперёк ладони, почти по мягкой линии сгиба, — от скальпеля.

Сизый, широкий, вдоль хребтом выпирающего подвздошного гребня внизу живота — от вырезанного в детстве аппендицита.

На боку, тонкий и аккуратный — от чьего-то меча. Сам виноват, с его слов вспоминая, — раззадорился, полез на чужой борт под сталь, а про способности свои позабыл…

Хоть и пират, а в покровителях у него явно не творец ветров, Хомпер Насмешник.

Уж скорее лживый и неласковый Кэнт, вольный и пощадить моряков, и разбить корабль о скалы.

— Это девятый, верно?

— Одиннадцатый. Я дважды порезал палец, пока его зашивал.

Всё правильно. Толковых врачей в море не найти.

Майкл припоминается, как однажды Ло вернулся из рейда уставший, нехорошо бледный, насквозь больной — с мелким ознобом и забившимся в глотку кашлем, — а ведь больной доктор в море — самое распоследнее дело; да, тогда она ругалась бессильно, курила и дымила больше обычного, натирала его изрезанную татуировками спину горячим жиром белой акулы и заваривала травы, — а горе-капитан, замотавшись в шерстяное одеяло, писал короткие записки-телеграммы старшему помощнику, вяло отирал мокрый лоб — и засыпал тревожно и плохо…

— Ничего ты не понимаешь. Чем ты вообще думаешь, скажи-ка?

Доктор с грустной тоской ухмыляется и, ссутулясь, отворачивается и зябко обнимает себя за локти.

— Будешь меня ненавидеть — проживёшь на десять лет меньше. А в обещании о шрамах не говорилось. Чёрт, ну и холодина здесь… Скоро ведь октябрь начнётся, верно?

Майкл привыкла ничего не ожидать и ни на что не жаловаться. Майкл хватает собственной работы и самой себя; Ит-се-Морбёк забирает без остатка. Майкл прочна, как тонкий стальной трос: она родилась на холодном Хоммербергене и срослась с его законами.

Но всё равно Майкл Флёра — женщина.

Всё равно иногда из-за сигаретного дыма ям'рийку Майкл одолевает хриплый болезненный кашель.

Всё равно Майкл, стиснув зубы, пальцем выписывает на хребтистой спине несколько больших букв прямо поверх некрасивого оскала намертво заклеймившей кожу пиратской символики.

Н-е-н-о-р-м-а-л-ь…

Нет.

С-у-м-а-с-ш-е-д-ш-и-й.

— Нет.