Дым

Карьера хирурга-костоправа, пиратской кости, — потомку бродяг с морской душой; Ло бродит по отмели, подвернув штаны и подоткнув за пояс докторский халат, вслепую выуживает камешки смоляной гальки из обкатанных морем обломков солёных скал и, размахнувшись, бросает их подальше, задумчиво глядя, как по колыхающейся тёмной воде рассыпаются широкие круги.

Ло ночью пробирается к бочке с водой, натыкаясь на ящики и тихо ругаясь, утром перед уходом на занятый пост привычным жестом закатывает выше локтей рукава старой мягкой клетчатой рубашки, обнажая татуированные предплечья, днём по рассеянной привычке выжимает в кружку несладкого травяного отвара половину лимона — и допоздна засиживается в маленькой комнатёнке над пожелтевшими книгами.

Не было бы даже такой малости, — ей-богу, Майкл Флёра давно бы уже с ума сошла.

Право слово.

 — Я не останусь на Ит-се-Морбёк, ты сама знаешь. Я моряк, Май, — с тоскливой расстановкой сообщает хмурый Ло, расслабленно потянувшись и сцепив пальцы за головой, и без обычной кислой едкости ухмыляется: в ту ночь — за окном бушует непогода — он впервые ночует с Майкл под одним покрывалом, целуя её почти неловко и прижимая к шерстяному одеялу за плечи, и механик почти с тоской закусывает губы, чувствуя огрубелыми ладонями и пальцами, как у него выпирают рёбра и лопатки — словно у голодного немытого зверя. — Это клеймо на всю жизнь — навроде моих татуировок контрабандиста.

— Всё равно! — решительно отрезает Майкл и устало потягивается: день был долгий, а работы привалило много. — Людям всегда приходится расставаться. Всё равно море не обогреет, не приготовит ужин и не пустит укрыться от дождя, а я не думаю, что ты в этом не нуждаешься. А люди за морем, они такие странные. Хотят всё знать, что у кого внутри творится, а сами позабыли, что человеку нужно совсем другое.

Варёные крабы на накрытом старой скатертью столе давно перестали дымиться, а холодный хлебный квас степлился; какая уже разница, если непогода бушует за окном, а телу горячо и хорошо…

«Что, разве ты не боишься меня?» — недоверчиво хмыкает Ло, пока его пальцы торопливо путаются в её жёстком брючном ремне.

«Я наполовину аборигенка и наполовину пират, я уже шесть лет как не дева, мне угрожали расправой тысячу раз, — хрипло смеётся Майкл, блестя зубами. — Чего мне бояться?»

«Стоит опасаться пирата»…

Всю ночь бушует солёный колкий шторм, и брызги долетают чуть ли не до самого порога; Ло, вместе с потёртым свитером скинув угрюмую сдержанность и обнажив жилистую смуглую худобу, берёт её три или четыре раза, а Майкл, разнеженная и мокрая, то улыбается, то закрывает глаза — и сжимает простыни, шепча слова на своём языке, пока он ласкает её.

— Я не смогу жить на суше, не смогу жить без моря, без раздирающего горло и лёгкие морского воздуха, — на едином дыхании бормочет угрюмо корабельный врач, приобняв её и дыша в спутанные короткие лохмы; Майкл чувствует всем телом, как у него напрягаются жилы. — Не смогу без вечной качки. Я живу на море двенадцатый год. Вообще не смогу.

— Ничего-то ты не понимаешь, Ло. Просто всегда приходи со всеми конечностями. И живой. — Майкл, закусив губы, толкает его локтем в голое татуированное плечо. — Дай честное пиратско-контрабандистское!

— Обещаю, — сипло отвечает Ло после недолгого раздумья. — Я буду приходить в твою мастерскую и в шторм, и в бурю, и в бриз, и на развалившейся Томме.

— Тогда и я дам обещание, — решительно сообщает Майкл.

— Какое же?

— Мне всё равно, чем, где и за сколько ты будешь торговать, сколько будет стоить твоя башка и такое прочее. Мне всё равно, будет твоя красотка посудина разбита вусмерть или цела, как тут же после ремонта. Мне всё равно, что ты будешь любить море. Но если погаснет маяк, я сама зажгу его, чтобы ты вернулся, а я приготовила крабов. И знай ещё кое-что — ямʼраа умеют хранить верность. Так-то!

— Спасибо. — Девушка морщится: крепкие объятия стискивают рёбра в хрустком обхвате. — Май, спасибо.

— Поосторожнее: я всё-таки не мужчина, хоть и аборигенка.

— Прости, — голос у него почти дрожит, — прости меня, механик, — и ослабляет хватку.

Майкл вздыхает и треплет ему волосы.

— Если внутри больно, так выплачься! Я смеяться не буду, в этом нет стыдного. Мужчины потому и сходят с ума, что не плачут. А у тебя и так жизнь скверная.

За окном неистовствует и хлещет непокорный шторм; у Ло предательски блестят потемневшие глаза, но он упрямо молчит.

— Не уходи от меня, пожалуйста, — только и шепчет пиратский капитан, притягивая её к себе и зарываясь носом в спутанные чёрные космы. — Домом пахнешь, — сонно добавляет он, когда его окутывает прохладная колкая мгла наспех натянутого клетчатого одеяла.

— Ничего ты не понимаешь, Трафальгар Ло.