И разразилась гроза…

И тогда Невилл, возможно, не станет с ним играть сегодня вечером или даже вообще никогда.

Как ни прискорбно, придется извиниться.

Чувствуя, что остался в дураках, он окликает Грейнджер:

— Погоди!

Она оборачивается.

— Ну?

— Скажи мне, что делать, — говорит он.

Она смотрит на него долгим изучающим взглядом. Что творится в ее лохматой голове? Может, лучше и не знать, вон, как сузила глаза. Отвечает она удивительно адекватным тоном, учитывая, что ему только что орала («непростительные родители» все еще жалит, как и«засунь это себе в высокородную задницу»).

— Просто заставь меня это полюбить. Если ты такой умный, научи меня, как это делать правильно.

Это можно интерпретировать как: «У меня никогда не было возможности получить такое прекрасное образование, как у тебя. Научи меня тому, чему учили тебя».

И он не упускает зацепочку лести: «Ты умен, и ты можешь употребить этот ум на то, чтобы учить меня».

Это же та самая девушка, что проводила каждую свободную минутку в библиотеке! У нее маниакальная жажда знаний. Если он удовлетворит эту жажду, может быть, Грейнджер удастся переманить на свою сторону. Или она хотя бы его не сожрет… Можно потешаться над буйной львиной гривой ее маггловского папаши, но не сейчас, когда львица треплет его.

Он вспоминает свои самые первые уроки и азы того, что знает о ведьмовской метле. Он начинает вещать лекторским тоном, который, как он считает, хорошо подойдет для заучки-Грейнджер.

— Первое, что тебе нужно понять о ведьмовской метле, — говорит он, — это то, что это такая особенная палочка. Она проводит через себя желание летать.

Рискуя вытащить на свет то, чему лучше бы покоиться в прошлом, он добавляет:

— Помнишь первый курс, когда твоя и лонгботтомовская метлы не хотели подниматься с земли? Это потому что вы не хотели, чтобы они поднимались.

Он вручает ей Нимбус 2001.

— Вот, возьми ее. Сейчас мы попрактикуемся призывать метлу. Пока никаких полетов. Просто призови ее.

По непоколебимой решимости на ее лице он заключает, что взял верный тон. Ей нравится, когда все разложено по полочкам, и она, безусловно, хочет знать теорию. Она говорит ему, что никто никогда не объяснял ей эту концепцию, и в ее голосе звучит признательность. Это довольно приятно.

В течение часа они тренируются: подзывают метлу и оттачивают намерение. Оказывается, ее ужасало, что эта штука может подхватить ее и унести прочь. Неудивительно, что у нее было столько проблем с полетами.

Ее собранность впечатляет, он заражается ее энтузиазмом и пускается в такие объяснения, каких, кажется, ни от кого и не слышал. К тому времени, как они переходят к первому упражнению в воздухе, — просто невысоко подняться и опуститься, — она обращается с ним уважительно, словно с МакГонагалл. Впечатление, что он задабривает угрюмого гиппогрифа, немного рассеивается.

Она хорошо воспринимает критику, прилагает все усилия, чтобы исправиться. Ее руки в правильной позиции, ноги именно там, где должны быть, — вот разве что поза совершенно никуда не годится. Она держится слишком зажато, напрягается так, что превращается в несгибаемый монолит от бедер до шеи. Он пытается объяснить.

— Корпус должен быть подвижным, — говорит он. — Твое тело регулирует полет.

Она хмурится и качает головой:

— Я не понимаю. Объясни еще раз.

Что-то львиное снова чудится в ее глазах.

Он знает, что словами этого не объяснить.

— Нет, я тебе покажу. Нужно это почувствовать, — говорит он.

Он откладывает свою метлу и берет ее. Садится верхом.

— Садись позади меня.

Ноги обоих на земле, под ними плавно покачивается метла.

— А теперь попробуй так.

Он кладет ее руки так, что ее большой палец касается нижних ребер, а кончики остальных лежат у него на бедрах.

— Теперь растопырь пальцы. Почувствуй то, что я делаю.

Она подчиняется, впиваясь пальцами в его бока.

— Нет, ослабь хватку, Грейнджер. Я не позволю тебе упасть. И мы будем летать всего в нескольких футах от земли.

Он чувствует, как она оборачивается, и оборачивается вместе с ней. Она смотрит на трибуны, где сидит Невилл. Он видит, как Невилл одобрительно кивает.

А еще он видит, что правая рука Невилла, лежащая на бедре, сжимает палочку. Кивок Невилла предназначен для Грейнджер и для аврора, который сидит рядом, тоже с палочкой наизготовку.

А потом их глаза встречаются, и взгляд Невилла говорит без околичностей:

— Ты пожалеешь, если с ней что-нибудь случится. Сильно пожалеешь, пока я буду расчленять тебя по-маггловски.

Он вздрагивает. Не хотел бы он еще раз увидеть такое лицо у Невилла.

Первый круг они делают осторожно, так близко к земле, что ему даже ноги не распрямить.