И разразилась гроза…

Это миг над пропастью. Она может проклясть его, такого беспомощного, может просто отшвырнуть и уйти.

Но она впивается ему в шею, сильно, с явным намерением оставить засос, и четко произносит его имя между этими острозубыми поцелуями. А потом останавливается и спрашивает его имя полностью, чтобы проговаривать его целиком. Мол, да, я знаю, кто ты и что ты, и да, ты в моих руках…

Ощущение от кончиков ее пальцев на лице почти такое же, как от ее взгляда — касание мягкое, изучающее, неумолимое, не упускающее ни одной детали. Она повторяет старые оскорбления вроде «остромордый ублюдок», гладя его брови, скулы, нос, подбородок, — и даже, как это ни абсурдно, целуя его в кончик носа, — а когда он извивается под ней, называет его маленьким изворотливым хорьком.

Оскорбления жалят, а ласки согревают — это неправдоподобно возбуждающее сочетание. Все это время она удерживает его левое запястье, чтобы видеть Метку на внутренней стороне руки. Зная это, он чувствует себя еще более уязвимым, более голым, чем даже когда по коже пробегает холодок от того, что она задирает его мантию выше талии. Шелк скользит по коже, а она описывает ему то, каким она его видит:

— Такой весь лед и лунный свет. И немножечко розовенького, — хихикает она, — милые розовые островки глазури. Хотя сладким тебя уж точно не назовешь.

Остается только ласкать ее, чтобы посмотреть, сможет ли он заставить ее потерять контроль. Это единственное, что он может противопоставить ей. Она все отлично понимает и превращает это в бешеное противостояние: глаза в глаза, пальцы друг у друга на интимных местах. Каждый впитывает в себя зрелище расхристанного, разгоряченного врага.

Такое впечатление, что она досконально знает его реакции и, похоже, находит удовольствие в том, что заставляет его стонать сквозь зубы именно тогда, когда ему кажется, что он вот-вот перетянет чашу весов в свою сторону. Таким жутким образом воплощается его фантазия о вожделенном подчинении Силе, которая знает его, как облупленного.

Он, наконец, не выдерживает, и это совершенно сокрушительно.

А потом, когда он все еще покачивается в тропических волнах послеоргазменной истомы, она перечисляет то, что ее в нем восхищает, если, конечно, полностью отбросить понятия о морали. Он, как она выразилась, хакнул исчезательный шкаф. Это совершенно, блять, гениально. Мировой класс. Хакнул, пробив знаменитый на весь мир периметр Хогвартса. Он не знает этого слова, должно быть, маггловский слэнг, но понимает, что она имеет ввиду. Чувство, когда твоей смекалкой восхищается враг, — очень особенное. Но ведь именно такой похвалой и стоит гордиться, не так ли? Врага не заподозришь в лести.

А он вспоминает чудом не убившее его заклятие, вспышку дикой магии.

— Необузданность, хаос — это очень Темное. Так по-чистокровному, — говорит он.

И эта ее бескомпромиссность, благодаря которой была выиграна война: она отправила Амбридж к кентаврам, заклеймила Мариетту Эджкомб за предательство их тайного общества, избежала всех ловушек, расставленных им и его стороной (правда, он не посмел сформулировать это именно в таких терминах). И наконец, она изменила память собственным родителям.

Последний пункт ее озадачивает. Она спрашивает, откуда это, собственно, ему известно. Он с ухмылкой сообщает, что подслушал разговор Поттера и Уизли. А потом говорит, как ему жаль, что он не мог спасти собственных родителей.

Он только что осознал, как его возбуждает ее бескомпромиссность, и говорит ей об этом.

Ведь, по правде, единственное различие между ней и Беллатрикс в том, что та была на тридцать лет старше. Будь они одного возраста, они были бы на равных — или (еретическая мысль) Грейнджер могла бы быть даже круче. Этого он не говорит. Это был бы перегиб.

После всего этого она накладывает очищающие. Одним махом заставляет исчезнуть все следы, так буднично, что ясно, как день, что она знает о его проблемах с магией, и ее не волнует, как он отнесется к тому, что ей об этом известно. Он гадает, притронулась бы она к нему, если бы он не был беспомощен, и решает, что этот вопрос его не интересует.

А потом она сообщает, что это был первый и последний раз и больше они так делать не будут. С оскорблениями получается весьма горячо, но снова переживать войну в постели она не собирается. Ну, может, лет так через сто, а сейчас это слишком задевает за живое.

— На будущее: ты можешь быть либо моим врагом, либо любовником, но не тем и другим одновременно, — говорит она, глядя ему прямо в глаза, словно бросая вызов.

У него все еще голова идет кругом от первой части фразы, которую он приберегает, чтобы проигрывать в уме в одинокие ночи. Что ни говори, а ей удалось внести несколько улучшений в его сценарий.

Глава 8

Как-то в середине октября посреди дня Драко вызывают в кабинет директора.