И разразилась гроза…

— Какой боевой дух был у этой девочки! Она ведь приходилась двоюродной сестрой Сириусу Блэку, и она однажды так прямо и объявила в дежурке. Несмотря на все ее темное родство с Лестранжами и Малфоями, она громко и ясно заявила, что прекрасно знает, что они такое и именно поэтому она и стала аврором. Что она дочь-отщепенка дочери-отщепенки и что это не пустые слова. Ее мать недаром ее учила — она знала такие заклятия, которым в Хогвартсе не учат. А какая заводная! Знали бы вы, чего она только ни вытворяла со своим лицом. Я слышала, что ее прочили в старосты в Хогвартсе, но ее декан не видела в этом смысла, потому что в большинстве случаев Тонкс пришлось бы снимать баллы с самой себя.

Она делает паузу.

— И я никогда не видела, чтобы кто-нибудь еще смеялся над Грозным Глазом так, чтобы ему это нравилось. Грюм говаривал, что он никого так не любил со времен Фрэнка и Алисы Лонгботтом.

Она добавляет:

— Жаль, что сука-Лестранж сдохла, ведь сколько бы наших выстроилось в очередь, чтобы ей всыпать, после того, что она сделала с Тонкс. Если Лонгботтомы были хоть вполовину такими аврорами, каким обещала стать Тонкс, неудивительно, что Грюм постоянно о них вспоминал. К Лестранж у нас особые счеты.

Когда они аппарируют в знакомую гостиную и Грейнджер завязывает ему глаза и накладывает Силенцио, его все еще трясет. Как она ни меняла тему, авроры всегда возвращались к его семье. Значит, Джинни Уизли развлекается фантазиями об убийстве его отца, вслух, при скоплении народа — и мечтает не просто о чистой Аваде, а другие смеются вместе с ней. И они хотели бы оживить тетю Беллу, чтобы ей всыпать за то, что она сделала их погибшим коллегам.

Грейнджер снимает с него повязку и Силенцио, глядит на него и озабоченно хмурится. На этот раз они в комнате с двуспальной кроватью и комодом, по другую сторону — зеркало в полный рост. Он прекрасно знает, что может пойти на попятную, ей не нужно говорить этого вслух.

А вот и нет.

Он снимает ботинки, разваливается на кровати с самым угрюмым выражением, на которое только способен, и говорит:

— Я буду готов, как только будешь готова ты.

Невербальным Акцио она призывает на прикроватный столик целую коллекцию: четыре стакана с обороткой — его глаза непроизвольно расширяются — и множество маггловских штучек: тюбиков и пакетиков, о которых она в классической грейнджеровской манере сразу же начинает читать лекцию. Сложно сказать, какое чувство сейчас в нем сильнее: возможно, это омерзение, вызванное тем, что используют магглы вместо нормальных чар, хотя его скорее забавляет идиотская штука, которую она предлагает ему нацепить на причинное место во время акта.

Конечно же, первым делом он поднимает ее на смех. Она возмущенно отвечает, что делает все это для его же пользы, потому что ничего не знает о предыдущих половых связях Невилла Лонгботтома. (Ну придет же такое в голову!) Он замечает, что при этих словах она краснеет. И не в состоянии совладать с собой, Драко катается от смеха по кровати.

А потом издевается над отвратительными и негигиеничными маггловскими штуковинами. На что она возражает, что предполагает существование соответствующих чар. Уж не хочет ли он ее научить? Все это время она делает вид, что это вовсе не подразумевает того, что он не может наложить их сам. Ладно. Да, говорит он, а потом они проводят добрые двадцать минут, практикуясь, и под конец занятия он спокоен, что находится в компетентных руках. Она накладывает чары, и у него возникает странное ощущение прохладной скользкости там, где ее быть не должно. На несколько страшных секунд он задерживает дыхание — кажется, никаких симптомов неудавшихся чар — и наконец расслабляется.

Она бросает волос в первый стакан, и жидкость сильно пенится, а потом становится кристально прозрачной с прожилками золота и синевы. Просто ослепительное сочетание. Так вот как выглядит Невилл Лонгботтом, думает он. Долгую секунду она вглядывается в глубины стакана с выражением влюбленности и восхищения.

Затем она рывком выдирает из-под него простыню, заставляя его вскрикнуть. Раздевается она, совершенно не стесняясь, швыряет одежду на стул, а потом небрежно заворачивается в простыню. Только тогда она поднимает стакан с обороткой и цитирует:

— «Пей за меня лишь только глазами» …, — после чего залпом выпивает и валится на пол в агонии трансформации. Она, собственно, кричит, заставляя его похолодеть, — вопли такие, словно ее пытают, — и он знает, как это звучит, не так ли?

Когда крики стихают, перед ним стоит завернутый в простыню Невилл. То есть точная копия Невилла, вплоть до румянца, распространяющегося по лицу и шее… как если бы он был поражен, но не Драко, а своим отражением в зеркале. Простыня не скрывает почти мгновенной эрекции.

Драко уже готов сострить о нарциссизме, когда осознает, что нет, это не Невилл восхищается собой, а глядящая из глаз Невилла Грейнджер и видящая его в зеркале…