Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «За стеклом». Перспектива пожизненного заключения в Азкабане чудесно помогает сконцентрироваться.
Добавить в моё избранное
269 мин, 28 сек 12781
Он сглатывает и произносит:
— Драко Малфой.
Она улыбается, просто воплощение дружелюбия.
— Что ж, вот тебе и причина.
Сходство с Беллой не в чертах лица или в голосе, но в чувстве вседозволенности, удовольствии от осознания того, что обычные барьеры — не помеха.
В него снова бросают заклятие.
Он приходит в себя, и они позволяют ему передохнуть.
Он узнает этот ритм: они делают перерыв между раундами, чтобы у него была возможность с ужасом ожидать следующего и ощутить, что такое отсутствие боли. Он старается не дрожать, но это невозможно, все его тело сотрясается. Мальчик, который назвал его трусом, смеется.
Драко знает, что никогда не имело значения то, что делали жертвы Беллы. Держались ли стоически, исходили ли слезами и воплями — она всегда доводила дело до конца. И здесь имело значение не их поведение, а ее воля, ее решение, когда нанести последний смертельный удар. И она наслаждалась, оттягивая его, пока они умоляли об этом.
Вот только никого из этих детишек не учили убивающему заклятию. Это проходили только на шестом и седьмом курсах. Так что они не смогут его убить, разве что сделают это физически или какая-то цепь событий приведет к его смерти.
— Сейчас только пять тридцать пять, — говорит другой мальчик, демонстративно глядя на часы.
— И мы будем это делать по очереди, — говорит один из тех, что его удерживают. — Так что никто не выдохнется.
И добавляет:
— Некоторые из нас пропустили урок с мистером Лонгботтомом и проспали целый день. Мы хотели быть уверенными в том, что сможем бодрствовать всю ночь.
Драко лишь успевает отметить смысл сказанного, когда его снова настигает пыточное заклятие.
Когда боль отступает, на этот раз его трясет мелкой дрожью, и он совершает ошибку, вспомнив о матери. От этого на глазах выступают слезы, не от своей боли, а от ее. Что она почувствует, когда утром найдут его искалеченную оболочку? Ох, лучше бы он не помнил то, что с такой любовью к деталям поведала Белла о пытке Фрэнка и Алисы Лонгботтомов. Трое палачей, две жертвы, и у них была почти вся ночь. Когда Лонгботтомов нашли авроры, в них не осталось ничего человеческого…
Он смаргивает, чтобы его палачи не увидели слез, потому что это подстегнет их, так же как и вид его крови. Он просто знает. Он это помнит с тех пор, когда был по другую сторону палочки.
Но я никогда не хотел никого пытать…
Нет, но он знает о причинении боли, и почему-то вспоминать это еще неприятнее, когда ты распростерт на полу, глядя вверх на круг из двенадцати лиц, во власти которых находишься.
А еще частью игры было унижение. Он знал о том, как доводить жертву до слез, но Белла рассказывала ему и о том, как они ходят под себя, и о том, как их оставляют в этом лежать. Это она рассказывала ему, как по очереди пытали одного из пары, а другой бессильно смотрел и слушал, не в состоянии вмешаться…
Боги, и зачем он только слушал этот яд? А еще его трясет при мысли о том, сколько Кэрроу поведали своим ученикам из того, что формально не входило в учебную программу. Боги. Вот только нет никаких богов, это просто выражение. И Мерлин мертв. И Цирцея. И Нимуэ. Кого бы он ни призывал, это лишь риторика. Пустой звук. То, что можно произнести.
Иногда под конец они звали матерей.
— Это последнее, что покидает сознание, — с хищной улыбочкой говаривала Белла. — Они все еще думают, что к ним придет мамочка и спасет от большой злой ведьмы.
Она лыбилась еще шире, обнажая зубы, и на миг он видел то, что, должно быть, повергало в ужас магглов.
Надо держаться и не плакать как можно дольше, думает он. И что это купит ему? Небольшую отсрочку перед безумием, но будет ли это иметь значение? Семнадцать часов под Круцио — вечность. Снова Белла, будь она проклята. Они с Родольфусом и Барти добили Лонгботтомов менее чем за восемь часов. И это сменяя друг друга и делая перерывы на психологические издевательства. Если родители были хоть в чем-то похожи на сына, они были крепкими орешками. Уничтожить Фрэнка и Алису, должно быть, было нелегко. Тогда как его…
Он мертвец. Или еще хуже. Жаль, что он не может наложить на себя беспалочковую Аваду — или, если уж на то пошло, что Грейнджер не убила его тогда в больничном крыле. Грейнджер.
— Не смей произносить ее имя, — говорит девочка.
И начинается следующая вечность, полная боли.
Он бьется о стену, и даже не чувствует этих ударов. Одежда липнет к телу, и все пронизывает запах пота. Страх. Боль. Вонь, как в комнате прикованного к постели или в подземелье. На этот раз они решили его не раздевать, потому что к тому времени, когда они с ним покончат, его одежда будет достаточно омерзительна. Нет, не думай об этом. Держи ум пустым. Дыши. Он очень осторожно дышит, когда в него ударяет очередное заклятие.
— Драко Малфой.
Она улыбается, просто воплощение дружелюбия.
— Что ж, вот тебе и причина.
Сходство с Беллой не в чертах лица или в голосе, но в чувстве вседозволенности, удовольствии от осознания того, что обычные барьеры — не помеха.
В него снова бросают заклятие.
Он приходит в себя, и они позволяют ему передохнуть.
Он узнает этот ритм: они делают перерыв между раундами, чтобы у него была возможность с ужасом ожидать следующего и ощутить, что такое отсутствие боли. Он старается не дрожать, но это невозможно, все его тело сотрясается. Мальчик, который назвал его трусом, смеется.
Драко знает, что никогда не имело значения то, что делали жертвы Беллы. Держались ли стоически, исходили ли слезами и воплями — она всегда доводила дело до конца. И здесь имело значение не их поведение, а ее воля, ее решение, когда нанести последний смертельный удар. И она наслаждалась, оттягивая его, пока они умоляли об этом.
Вот только никого из этих детишек не учили убивающему заклятию. Это проходили только на шестом и седьмом курсах. Так что они не смогут его убить, разве что сделают это физически или какая-то цепь событий приведет к его смерти.
— Сейчас только пять тридцать пять, — говорит другой мальчик, демонстративно глядя на часы.
— И мы будем это делать по очереди, — говорит один из тех, что его удерживают. — Так что никто не выдохнется.
И добавляет:
— Некоторые из нас пропустили урок с мистером Лонгботтомом и проспали целый день. Мы хотели быть уверенными в том, что сможем бодрствовать всю ночь.
Драко лишь успевает отметить смысл сказанного, когда его снова настигает пыточное заклятие.
Когда боль отступает, на этот раз его трясет мелкой дрожью, и он совершает ошибку, вспомнив о матери. От этого на глазах выступают слезы, не от своей боли, а от ее. Что она почувствует, когда утром найдут его искалеченную оболочку? Ох, лучше бы он не помнил то, что с такой любовью к деталям поведала Белла о пытке Фрэнка и Алисы Лонгботтомов. Трое палачей, две жертвы, и у них была почти вся ночь. Когда Лонгботтомов нашли авроры, в них не осталось ничего человеческого…
Он смаргивает, чтобы его палачи не увидели слез, потому что это подстегнет их, так же как и вид его крови. Он просто знает. Он это помнит с тех пор, когда был по другую сторону палочки.
Но я никогда не хотел никого пытать…
Нет, но он знает о причинении боли, и почему-то вспоминать это еще неприятнее, когда ты распростерт на полу, глядя вверх на круг из двенадцати лиц, во власти которых находишься.
А еще частью игры было унижение. Он знал о том, как доводить жертву до слез, но Белла рассказывала ему и о том, как они ходят под себя, и о том, как их оставляют в этом лежать. Это она рассказывала ему, как по очереди пытали одного из пары, а другой бессильно смотрел и слушал, не в состоянии вмешаться…
Боги, и зачем он только слушал этот яд? А еще его трясет при мысли о том, сколько Кэрроу поведали своим ученикам из того, что формально не входило в учебную программу. Боги. Вот только нет никаких богов, это просто выражение. И Мерлин мертв. И Цирцея. И Нимуэ. Кого бы он ни призывал, это лишь риторика. Пустой звук. То, что можно произнести.
Иногда под конец они звали матерей.
— Это последнее, что покидает сознание, — с хищной улыбочкой говаривала Белла. — Они все еще думают, что к ним придет мамочка и спасет от большой злой ведьмы.
Она лыбилась еще шире, обнажая зубы, и на миг он видел то, что, должно быть, повергало в ужас магглов.
Надо держаться и не плакать как можно дольше, думает он. И что это купит ему? Небольшую отсрочку перед безумием, но будет ли это иметь значение? Семнадцать часов под Круцио — вечность. Снова Белла, будь она проклята. Они с Родольфусом и Барти добили Лонгботтомов менее чем за восемь часов. И это сменяя друг друга и делая перерывы на психологические издевательства. Если родители были хоть в чем-то похожи на сына, они были крепкими орешками. Уничтожить Фрэнка и Алису, должно быть, было нелегко. Тогда как его…
Он мертвец. Или еще хуже. Жаль, что он не может наложить на себя беспалочковую Аваду — или, если уж на то пошло, что Грейнджер не убила его тогда в больничном крыле. Грейнджер.
— Не смей произносить ее имя, — говорит девочка.
И начинается следующая вечность, полная боли.
Он бьется о стену, и даже не чувствует этих ударов. Одежда липнет к телу, и все пронизывает запах пота. Страх. Боль. Вонь, как в комнате прикованного к постели или в подземелье. На этот раз они решили его не раздевать, потому что к тому времени, когда они с ним покончат, его одежда будет достаточно омерзительна. Нет, не думай об этом. Держи ум пустым. Дыши. Он очень осторожно дышит, когда в него ударяет очередное заклятие.
Страница 59 из 73
