Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «За стеклом». Перспектива пожизненного заключения в Азкабане чудесно помогает сконцентрироваться.
Добавить в моё избранное
269 мин, 28 сек 12780
И все это лишь ради того, чтобы позлить Найджела, который воистину не стоит таких осложнений.
И она права больше, чем сама это подозревает.
Вечер четверга. Последние несколько месяцев все четверги проходят одинаково, в соответствии с заведенным порядком. Во второй и четвертый четверг месяца после последнего урока в теплицах, примерно в четыре часа, Лонгботтом покидает Хогвартс с целью посетить Св. Мунго в вечерние приемные часы, а оттуда отправляется к бабушке, чтобы вернуться к полудню пятницы. По четвергам Грейнджер никогда не остается в замке на ночь, скорее всего проводит это время в своем маггловском доме, а потом на маггловской работе. Он слышал, как она жаловалась Лонгботтому на нудные пятничные летучки, и не похоже, чтобы они проходили в министерстве, потому что для их описания она использовала шокирующее количество маггловских словечек. Она с тем же успехом могла бы говорить по-русалочьи, он понял бы ровно столько же.
В пять часов вечера во второй четверг декабря он к своему удивлению слышит звук шагов в коридоре и не подумав открывает дверь, за что будет проклинать себя еще очень долго.
Это не Грейнджер. И не Лонгботтом. И, если уж на то пошло, никто из тех, кого бы ему хотелось видеть в четверг вечером или вообще.
Двенадцать маленьких хаффлпаффских лиц, одно из которых так хорошо ему знакомо: глаза цвета морской зелени и рыжеватые волосы. Она выше ростом, чем была в мае, но в ней все еще легко узнать ту самую девочку, что руководила его линчеванием тогда. Почти моментально пятеро встают между ним и дверью, а другие семеро хватают его за руки и выволакивают в коридор.
Кажется, на этот раз их действия полностью согласованы. Они не спорят о том, что с ним делать. Гребаное хаффлпаффское единодушие. Он мог бы поклясться последним кнатом в семейном сейфе, что они заранее обо всем договорились и отрепетировали.
Семеро прижимают его к полу, а один из них с неоправданной силой дергает его за волосы так, что на глазах выступают слезы. Заводила и ее четверо лейтенантов смотрят на него сверху вниз.
— Похоже, что сегодня авроров здесь нет, — улыбаясь, говорит она своим все еще детским голоском. — И до завтра эту дверь никто не откроет. Господин Лонгботтом не вернется до десяти утра.
Один из мальчиков продолжает:
— Сейчас пять, значит, у нас семнадцать часов.
Он ухмыляется:
— За семнадцать часов можно многое успеть.
Драко прекрасно знает, что именно они собираются успеть, и вздрагивает.
— Трус, — говорит другой мальчик, — мы к тебе еще даже не притронулись.
— Нет, — говорит девочка, — на этот раз и притрагиваться не будем. Собственно, к тому времени, как мы закончим, больше никто не захочет к тебе притрагиваться. Тем, кто будет тебя отсюда выволакивать, придется надеть перчатки. В смысле, то, что от тебя останется.
Она улыбается и при этом выглядит совсем как Белла. Белла на поле битвы. Белла, бросающая вызов Молли Уизли. Белла в своей стихии, переполненная радостью силы, с легкой жертвой под рукой.
— Как было с родителями мистера Лонгботтома, — говорит она. — И в этом мы сравняем счет прямо сейчас.
Он едва успевает сделать вдох, прежде чем на него обрушивается первое Круцио.
Все говорят, что эта боль неописуема. Они правы. Это вечность боли, боль заполоняет все, до самых отдаленных уголков вселенной, это боль, от которой невозможно укрыться. Его тело дергается, силясь увернуться от раскаленного железа, зубной боли, всего, что в это включено, — и, конечно же, тщетно, потому что это сама нервная система производит боль. Он не чувствует, когда голова ударяется о стену или когда плечо едва не выворачивается из сустава в попытке спастись от жжения.
Он не слышит собственного крика до тех пор, пока заклинание не отпускает его, а голос все еще реагирует на боль. Он нечеловечески высокий, это совсем не его голос, а голос раздавленного животного на пике агонии.
— Трус, — повторяет мальчик, который говорил это раньше. Этот паршивец понятия не имеет, о чем говорит. Все кричат под Круциатусом. Долохов и Роули кричали, его отец кричал, Грейнджер кричала. Не говоря уже о Яксли, Снейпе и всех прочих, кого пытал Темный Лорд.
Он насквозь мокрый от пота, ловит ртом воздух от облегчения. Кто знал, что отсутствие боли так близко граничит с наслаждением?
Девочка глядит на него с улыбкой.
— Нас хорошо натаскали, — говорит она. — Кэрроу очень тщательно подходили к учебной программе, благодаря таким, как ты.
Он знает, что не стоит спрашивать, но во всем этом никакого гребаного смысла:
— Почему вы это делаете?
Она улыбается и говорит:
— Как тебя зовут?
Он смотрит на нее, и вдруг агония скручивает его снова. И также резко отпускает. Он не слышал ни «Круцио», ни «Фините Инкантатум».
— Твое имя, — говорит она.
И она права больше, чем сама это подозревает.
Вечер четверга. Последние несколько месяцев все четверги проходят одинаково, в соответствии с заведенным порядком. Во второй и четвертый четверг месяца после последнего урока в теплицах, примерно в четыре часа, Лонгботтом покидает Хогвартс с целью посетить Св. Мунго в вечерние приемные часы, а оттуда отправляется к бабушке, чтобы вернуться к полудню пятницы. По четвергам Грейнджер никогда не остается в замке на ночь, скорее всего проводит это время в своем маггловском доме, а потом на маггловской работе. Он слышал, как она жаловалась Лонгботтому на нудные пятничные летучки, и не похоже, чтобы они проходили в министерстве, потому что для их описания она использовала шокирующее количество маггловских словечек. Она с тем же успехом могла бы говорить по-русалочьи, он понял бы ровно столько же.
В пять часов вечера во второй четверг декабря он к своему удивлению слышит звук шагов в коридоре и не подумав открывает дверь, за что будет проклинать себя еще очень долго.
Это не Грейнджер. И не Лонгботтом. И, если уж на то пошло, никто из тех, кого бы ему хотелось видеть в четверг вечером или вообще.
Двенадцать маленьких хаффлпаффских лиц, одно из которых так хорошо ему знакомо: глаза цвета морской зелени и рыжеватые волосы. Она выше ростом, чем была в мае, но в ней все еще легко узнать ту самую девочку, что руководила его линчеванием тогда. Почти моментально пятеро встают между ним и дверью, а другие семеро хватают его за руки и выволакивают в коридор.
Кажется, на этот раз их действия полностью согласованы. Они не спорят о том, что с ним делать. Гребаное хаффлпаффское единодушие. Он мог бы поклясться последним кнатом в семейном сейфе, что они заранее обо всем договорились и отрепетировали.
Семеро прижимают его к полу, а один из них с неоправданной силой дергает его за волосы так, что на глазах выступают слезы. Заводила и ее четверо лейтенантов смотрят на него сверху вниз.
— Похоже, что сегодня авроров здесь нет, — улыбаясь, говорит она своим все еще детским голоском. — И до завтра эту дверь никто не откроет. Господин Лонгботтом не вернется до десяти утра.
Один из мальчиков продолжает:
— Сейчас пять, значит, у нас семнадцать часов.
Он ухмыляется:
— За семнадцать часов можно многое успеть.
Драко прекрасно знает, что именно они собираются успеть, и вздрагивает.
— Трус, — говорит другой мальчик, — мы к тебе еще даже не притронулись.
— Нет, — говорит девочка, — на этот раз и притрагиваться не будем. Собственно, к тому времени, как мы закончим, больше никто не захочет к тебе притрагиваться. Тем, кто будет тебя отсюда выволакивать, придется надеть перчатки. В смысле, то, что от тебя останется.
Она улыбается и при этом выглядит совсем как Белла. Белла на поле битвы. Белла, бросающая вызов Молли Уизли. Белла в своей стихии, переполненная радостью силы, с легкой жертвой под рукой.
— Как было с родителями мистера Лонгботтома, — говорит она. — И в этом мы сравняем счет прямо сейчас.
Он едва успевает сделать вдох, прежде чем на него обрушивается первое Круцио.
Все говорят, что эта боль неописуема. Они правы. Это вечность боли, боль заполоняет все, до самых отдаленных уголков вселенной, это боль, от которой невозможно укрыться. Его тело дергается, силясь увернуться от раскаленного железа, зубной боли, всего, что в это включено, — и, конечно же, тщетно, потому что это сама нервная система производит боль. Он не чувствует, когда голова ударяется о стену или когда плечо едва не выворачивается из сустава в попытке спастись от жжения.
Он не слышит собственного крика до тех пор, пока заклинание не отпускает его, а голос все еще реагирует на боль. Он нечеловечески высокий, это совсем не его голос, а голос раздавленного животного на пике агонии.
— Трус, — повторяет мальчик, который говорил это раньше. Этот паршивец понятия не имеет, о чем говорит. Все кричат под Круциатусом. Долохов и Роули кричали, его отец кричал, Грейнджер кричала. Не говоря уже о Яксли, Снейпе и всех прочих, кого пытал Темный Лорд.
Он насквозь мокрый от пота, ловит ртом воздух от облегчения. Кто знал, что отсутствие боли так близко граничит с наслаждением?
Девочка глядит на него с улыбкой.
— Нас хорошо натаскали, — говорит она. — Кэрроу очень тщательно подходили к учебной программе, благодаря таким, как ты.
Он знает, что не стоит спрашивать, но во всем этом никакого гребаного смысла:
— Почему вы это делаете?
Она улыбается и говорит:
— Как тебя зовут?
Он смотрит на нее, и вдруг агония скручивает его снова. И также резко отпускает. Он не слышал ни «Круцио», ни «Фините Инкантатум».
— Твое имя, — говорит она.
Страница 58 из 73
