Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6835
Вы знаете, что такое жизнь биолога? Не биохимика в маске и новеньком халате, собирающего урожай форезов, не физиолога, работающего с хорошим оборудованием, не тех, кому дают нобелевские премии по медицине, а, что называется, полевого биолога, который возится с живой природой?
Это совершенно особые люди, которые тебя окружают.
Это тугие мышцы змеи, обвивающейся вокруг твоих пальцев, мягкий комок горячих перьев в твоих руках, агрессивно щелкающий клювом, сон почти на голой земле в уютном коконе спальника, жизнь в деревянных домах без отопления; это легкость, с которой человек прямо в одежде лезет в воду и одалживает майку товарищу; это просторы, леса и моря, жизнь, бьющаяся мощными толчками под твоими пальцами, это ветер, бездонное небо, звон металлических кружек и походной посуды, это спор о том, кто сегодня моет посуду в холодной воде, потому что никто не хочет посвящать свое время отскребанию окаменелостей из овсянки. Это бесконечная любовь к миру и к людям, с которыми тебе приходится жить бок о бок в месяцы практик и экспедиций. Это утро, которое начинается со стука немытой ложки о кружку.
На самом деле, почти невозможно рассказать словами так, чтобы городские люди это почувствовали. Впрочем, может это и к лучшему, потому что не все способны увидеть счастье в такой жизни. Ванька же — Иван Троепольский, согласно документам, — только в такой жизни настоящую радость и находил, и теперь ему предстояло на долгие месяцы уехать работать на небольшую биологическую станцию.
Надо сказать, что Ваньке всегда везло. Нет, обычно ему катастрофически не везло в мелочах, зато везло в главном. Впрочем, в одну из самых больших своих удач Ванька и сам верил не до конца.
Сергей Владимирович Божецкий, прекрасный специалист, запершийся отшельником на заповедных территориях у Черного моря, неожиданно согласился взять себе парня на диплом. При условии, что Ванька приедет на станцию на полтора месяца и будет батрачить на благо науки и станции, а не просто плевать в потолок и переписывать чьи-то статьи.
Если это и должно было отпугнуть будущего дипломника, то план не сработал — обещание того, что Ваньке придется ходить на обходы, работать по хозяйству и дополнительно дежурить на сетках привело его в окончательный и бесповоротный восторг.
Восторг не померк даже за двое суток тряски в душном плацкартном вагоне, неумолимо раскалявшемся под палящим южным солнцем, как и за последующие пару часов в обшарпанном советском автобусе. Автобус, в котором отчаянно воняло соляркой и рыбными консервами, медленно полз по серпантину в горах. Горячий воздух лениво втекал в Ванькины легкие, и, казалось, что дороге не будет конца, но он все равно оставался в радостном возбуждении.
Когда пытка отечественным транспортом закончилась, на побережье у небольшого поселка его встретила молодая девушка, примерно его ровесница. Загорелая почти до черноты, с вьющимися, неукротимыми проволочными волосами, выгоревшими в десяток светлых оттенков, она с завидной уверенностью выцепила Ваньку из группы сосредоточенных отдыхающих.
— Ваня? — уточнила она на всякий случай, но, кажется, обращалась она скорее к его походному рюкзаку, служившему лучшим подтверждением ее теории. Ванька кивнул, и она улыбнулась в ответ. — Очень приятно, я Лена, работаю на станции второй год, — она улыбнулась так заразительно, что он невольно скопировал улыбку. — Пойдем, обед через сорок минут, а нам идти не меньше получаса.
Ванька подтянул лямки рюкзака, не зная, чем занять руки — первые минуты знакомства часто давались ему нелегко, и, дождавшись, пока Лена двинется вперед, последовал за ней. Мелкие камешки хрустели о плотно сбитый песок дороги под подошвами его ботинок, теплый воздух лениво плыл, подгоняемый ветром со стороны ласково плещущегося моря. Жизнь казалась непозволительной роскошью.
Небольшая биостанция спряталась под пологом редколесья. Часть построек словно рассыпалась из чьей-то горсти по голому пологому склону в сторону моря, другие оставались укрыты среди низкорослых фисташковых деревьев и колючих кустарников — Ванька успел ободраться о несколько веток по дороге. Белесые царапины смотрелись морской пеной на загорелой коже предплечий.
Все вокруг цвело. Огромные розовые свечи соцветий скумпии светились яркими пятнами среди нежной зелени, сорные растения, усыпанные мелкими цветами, по обочинам дороги боролись за жизнь. Воздух пах летом, морской солью и звенел стрекотом насекомых.
Лена провела его через ограду станции. Заповедная территория, охраняемая государством, была отграничена невысоким забором, скорее формальной, чем реальной преградой. Впрочем, сам заповедник раскинулся гораздо шире территории станции, и посторонних сюда действительно практически не пускали. Но этой проблемой занимались отдельные люди, а сотрудники станции могли спокойно работать в самом сердце запретной территории.
На биостанции было пустынно, только пара человек о чем-то беседовала в отдалении.
Это совершенно особые люди, которые тебя окружают.
Это тугие мышцы змеи, обвивающейся вокруг твоих пальцев, мягкий комок горячих перьев в твоих руках, агрессивно щелкающий клювом, сон почти на голой земле в уютном коконе спальника, жизнь в деревянных домах без отопления; это легкость, с которой человек прямо в одежде лезет в воду и одалживает майку товарищу; это просторы, леса и моря, жизнь, бьющаяся мощными толчками под твоими пальцами, это ветер, бездонное небо, звон металлических кружек и походной посуды, это спор о том, кто сегодня моет посуду в холодной воде, потому что никто не хочет посвящать свое время отскребанию окаменелостей из овсянки. Это бесконечная любовь к миру и к людям, с которыми тебе приходится жить бок о бок в месяцы практик и экспедиций. Это утро, которое начинается со стука немытой ложки о кружку.
На самом деле, почти невозможно рассказать словами так, чтобы городские люди это почувствовали. Впрочем, может это и к лучшему, потому что не все способны увидеть счастье в такой жизни. Ванька же — Иван Троепольский, согласно документам, — только в такой жизни настоящую радость и находил, и теперь ему предстояло на долгие месяцы уехать работать на небольшую биологическую станцию.
Надо сказать, что Ваньке всегда везло. Нет, обычно ему катастрофически не везло в мелочах, зато везло в главном. Впрочем, в одну из самых больших своих удач Ванька и сам верил не до конца.
Сергей Владимирович Божецкий, прекрасный специалист, запершийся отшельником на заповедных территориях у Черного моря, неожиданно согласился взять себе парня на диплом. При условии, что Ванька приедет на станцию на полтора месяца и будет батрачить на благо науки и станции, а не просто плевать в потолок и переписывать чьи-то статьи.
Если это и должно было отпугнуть будущего дипломника, то план не сработал — обещание того, что Ваньке придется ходить на обходы, работать по хозяйству и дополнительно дежурить на сетках привело его в окончательный и бесповоротный восторг.
Восторг не померк даже за двое суток тряски в душном плацкартном вагоне, неумолимо раскалявшемся под палящим южным солнцем, как и за последующие пару часов в обшарпанном советском автобусе. Автобус, в котором отчаянно воняло соляркой и рыбными консервами, медленно полз по серпантину в горах. Горячий воздух лениво втекал в Ванькины легкие, и, казалось, что дороге не будет конца, но он все равно оставался в радостном возбуждении.
Когда пытка отечественным транспортом закончилась, на побережье у небольшого поселка его встретила молодая девушка, примерно его ровесница. Загорелая почти до черноты, с вьющимися, неукротимыми проволочными волосами, выгоревшими в десяток светлых оттенков, она с завидной уверенностью выцепила Ваньку из группы сосредоточенных отдыхающих.
— Ваня? — уточнила она на всякий случай, но, кажется, обращалась она скорее к его походному рюкзаку, служившему лучшим подтверждением ее теории. Ванька кивнул, и она улыбнулась в ответ. — Очень приятно, я Лена, работаю на станции второй год, — она улыбнулась так заразительно, что он невольно скопировал улыбку. — Пойдем, обед через сорок минут, а нам идти не меньше получаса.
Ванька подтянул лямки рюкзака, не зная, чем занять руки — первые минуты знакомства часто давались ему нелегко, и, дождавшись, пока Лена двинется вперед, последовал за ней. Мелкие камешки хрустели о плотно сбитый песок дороги под подошвами его ботинок, теплый воздух лениво плыл, подгоняемый ветром со стороны ласково плещущегося моря. Жизнь казалась непозволительной роскошью.
Небольшая биостанция спряталась под пологом редколесья. Часть построек словно рассыпалась из чьей-то горсти по голому пологому склону в сторону моря, другие оставались укрыты среди низкорослых фисташковых деревьев и колючих кустарников — Ванька успел ободраться о несколько веток по дороге. Белесые царапины смотрелись морской пеной на загорелой коже предплечий.
Все вокруг цвело. Огромные розовые свечи соцветий скумпии светились яркими пятнами среди нежной зелени, сорные растения, усыпанные мелкими цветами, по обочинам дороги боролись за жизнь. Воздух пах летом, морской солью и звенел стрекотом насекомых.
Лена провела его через ограду станции. Заповедная территория, охраняемая государством, была отграничена невысоким забором, скорее формальной, чем реальной преградой. Впрочем, сам заповедник раскинулся гораздо шире территории станции, и посторонних сюда действительно практически не пускали. Но этой проблемой занимались отдельные люди, а сотрудники станции могли спокойно работать в самом сердце запретной территории.
На биостанции было пустынно, только пара человек о чем-то беседовала в отдалении.
Страница 1 из 42
