Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6889
Потому что, кажется, самое узкое место оказалось пройдено, и его не сгубили ни Сцилла, ни Харибда.
— Так что, есть еще вопросы? — неуловимо повеселев, поинтересовался Сергей Владимирович, всё еще не оборачиваясь.
— Есть. Дурацкий, — сознался Ванька. — А оборотни, они — вы? — разве не волками должны быть?
Тот даже не обернулся, продолжил методично отмеривать заварку в чайничек.
— По всяким повериям — да, а так… Всякое бывает. Я вот живое тому доказательство. Шакалом, кстати, тоже быть неплохо, разве что у всех образ шакала после Киплинга безнадежно испорчен. Так что лично я больше люблю римлян с их «золотым волком», — сдержанно пояснил он.
— А как вы вообще… ну, дошли до жизни такой, что ли? Или это слишком личный вопрос? — испугался Ванька, не получив ответа.
— Это потомственное, укусом не передается, если ты об этом, — всё еще не поворачиваясь, но преувеличенно увлеченно копаясь около электрической плитки, ответил тот. — Жить тоже не сильно мешает.
— А превращаться не больно? — Ванька помедлил, а потом вдруг нервно хохотнул:
— Господи, не верю, что всерьез всё это спрашиваю. Извините, мне, кажется, надо подклеить скотчем картину мира, а то она на соплях болтается.
— Ничего, — понимающе кивнул тот, возвращаясь, наконец, за стол. — Превращение… Знаешь ли, не очень-то это приятно, — поморщился Сергей Владимирович. — Конечно, без всяких ужасов, которые так любят живописать — без хруста ломающихся каждый раз костей и ошметков плоти, но удовольствие не из приятных, — чистосердечно признался он. — В полнолуние и новолуние трудновато переходить, потому и держу этот тесак. Но ты и сам наверняка знаешь, раз спрашивал.
— Знаю. Сергей Владимирыч, — Ванька от волнения даже сглотнул последние звуки, на манер самого Божецкого, — а это вообще как? — не выдержал и задал он самый главный вопрос, глодавший его. — Ну, как это работает, как такое вообще возможно? — он буквально лучился от распирающего его любопытства. — Вы же биолог, — он рассмеялся, — вы же должны понимать, что такое попросту невозможно. Взять и трансформировать живую материю в абсолютно иную. Это… это…
Сергей Владимирович посмотрел на него с невеселой усмешкой.
— Биолог, биолог. И уже больше тридцати лет осознанно оборотничаю. И знаешь что, Ванюша?
Ванька подался вперед, готовясь услышать что-то потрясающее.
— А не знаю я, как это возможно, — он растерянно развел руками. — По всем моим соображениям, у меня не должно получаться такое. Однако поди ж ты…
Они оба задумчиво помолчали, но тишина больше не звенела напряжением, как в прежние дни, не мешала мыслям течь в верном направлении, не давила на виски своей тяжестью. Ванька почти всерьез задумался о том, чтобы попросить о неслыханной наглости — посмотреть на превращение, когда, наконец, закипел чайник, засвистел как пронзительно, что Ванька торопливо подскочил, чтобы снять его с горячей плитки. Металлическая ручка неприятно нагрелась, и он, обжегшись, обиженно сунул пульсировавшие болью пальцы в рот.
— А кстати, — продолжил он оборванный диалог как ни в чем не бывало, только не слишком разборчиво, все еще нянча пальцы, — слух у вас обостренный? Ну, и чувства вообще, когда вы человек?
— Смотря с чем сравнивать, сам должен понимать. Мне-то мои кажутся совершенно нормальными. Но так, по сравнению со звериными, очевидно, ниже, — кроме зрения. Но в среднем выше, чем у человека — опять же, зрение наоборот, не слишком хорошее по сравнению с другими. Особенно цветоразличение. Издержки профессии, назовем это так, — хмыкнул он.
— Ого, это же потрясающе интересно, — пробормотал Ванька, моментально захваченный предоставленной информацией. — То есть, судя по всему, у вас, получается, взаимное влияние особенностей сенсорных систем двух видов? — не дождавшись подтверждения, он продолжил:
— Неужели вам не интересно было бы это все проверить? — Ванька даже подался вперед, сгорая от любопытства. — Вы проводили исследования?
Тот покачал головой:
— Почти никаких.
Кажется, Ваньке не удалось скрыть разочарования, так что тот пояснил сам:
— В шкуре, знаешь ли, интеллект начинает страдать, и у меня некоторые проблемы с целеполаганием случаются, так что я напрочь перестаю понимать, зачем я хотел что-то сделать такое умное. В смысле, проблемы с высшей нервной деятельностью, которая совсем про префронтальную кору уже.
Ванька понимающе кивнул, а потом почти просиял:
— Так если вы… мы спланируем эксперименты, а потом я буду следить за их проведением, то всё получится, потому что у меня-то будет всё в порядке с осознанностью, верно? Я же теперь когда всё знаю, могу вам ассистировать. Надо бы оценить вообще, насколько животная форма способна к концентрации по сравнению с человеческой, и какой-то аналог, что ли, с айкью придумать, а еще на сенсорные пороги посмотреть, пусть это уже скорее из психофизики…
— Так что, есть еще вопросы? — неуловимо повеселев, поинтересовался Сергей Владимирович, всё еще не оборачиваясь.
— Есть. Дурацкий, — сознался Ванька. — А оборотни, они — вы? — разве не волками должны быть?
Тот даже не обернулся, продолжил методично отмеривать заварку в чайничек.
— По всяким повериям — да, а так… Всякое бывает. Я вот живое тому доказательство. Шакалом, кстати, тоже быть неплохо, разве что у всех образ шакала после Киплинга безнадежно испорчен. Так что лично я больше люблю римлян с их «золотым волком», — сдержанно пояснил он.
— А как вы вообще… ну, дошли до жизни такой, что ли? Или это слишком личный вопрос? — испугался Ванька, не получив ответа.
— Это потомственное, укусом не передается, если ты об этом, — всё еще не поворачиваясь, но преувеличенно увлеченно копаясь около электрической плитки, ответил тот. — Жить тоже не сильно мешает.
— А превращаться не больно? — Ванька помедлил, а потом вдруг нервно хохотнул:
— Господи, не верю, что всерьез всё это спрашиваю. Извините, мне, кажется, надо подклеить скотчем картину мира, а то она на соплях болтается.
— Ничего, — понимающе кивнул тот, возвращаясь, наконец, за стол. — Превращение… Знаешь ли, не очень-то это приятно, — поморщился Сергей Владимирович. — Конечно, без всяких ужасов, которые так любят живописать — без хруста ломающихся каждый раз костей и ошметков плоти, но удовольствие не из приятных, — чистосердечно признался он. — В полнолуние и новолуние трудновато переходить, потому и держу этот тесак. Но ты и сам наверняка знаешь, раз спрашивал.
— Знаю. Сергей Владимирыч, — Ванька от волнения даже сглотнул последние звуки, на манер самого Божецкого, — а это вообще как? — не выдержал и задал он самый главный вопрос, глодавший его. — Ну, как это работает, как такое вообще возможно? — он буквально лучился от распирающего его любопытства. — Вы же биолог, — он рассмеялся, — вы же должны понимать, что такое попросту невозможно. Взять и трансформировать живую материю в абсолютно иную. Это… это…
Сергей Владимирович посмотрел на него с невеселой усмешкой.
— Биолог, биолог. И уже больше тридцати лет осознанно оборотничаю. И знаешь что, Ванюша?
Ванька подался вперед, готовясь услышать что-то потрясающее.
— А не знаю я, как это возможно, — он растерянно развел руками. — По всем моим соображениям, у меня не должно получаться такое. Однако поди ж ты…
Они оба задумчиво помолчали, но тишина больше не звенела напряжением, как в прежние дни, не мешала мыслям течь в верном направлении, не давила на виски своей тяжестью. Ванька почти всерьез задумался о том, чтобы попросить о неслыханной наглости — посмотреть на превращение, когда, наконец, закипел чайник, засвистел как пронзительно, что Ванька торопливо подскочил, чтобы снять его с горячей плитки. Металлическая ручка неприятно нагрелась, и он, обжегшись, обиженно сунул пульсировавшие болью пальцы в рот.
— А кстати, — продолжил он оборванный диалог как ни в чем не бывало, только не слишком разборчиво, все еще нянча пальцы, — слух у вас обостренный? Ну, и чувства вообще, когда вы человек?
— Смотря с чем сравнивать, сам должен понимать. Мне-то мои кажутся совершенно нормальными. Но так, по сравнению со звериными, очевидно, ниже, — кроме зрения. Но в среднем выше, чем у человека — опять же, зрение наоборот, не слишком хорошее по сравнению с другими. Особенно цветоразличение. Издержки профессии, назовем это так, — хмыкнул он.
— Ого, это же потрясающе интересно, — пробормотал Ванька, моментально захваченный предоставленной информацией. — То есть, судя по всему, у вас, получается, взаимное влияние особенностей сенсорных систем двух видов? — не дождавшись подтверждения, он продолжил:
— Неужели вам не интересно было бы это все проверить? — Ванька даже подался вперед, сгорая от любопытства. — Вы проводили исследования?
Тот покачал головой:
— Почти никаких.
Кажется, Ваньке не удалось скрыть разочарования, так что тот пояснил сам:
— В шкуре, знаешь ли, интеллект начинает страдать, и у меня некоторые проблемы с целеполаганием случаются, так что я напрочь перестаю понимать, зачем я хотел что-то сделать такое умное. В смысле, проблемы с высшей нервной деятельностью, которая совсем про префронтальную кору уже.
Ванька понимающе кивнул, а потом почти просиял:
— Так если вы… мы спланируем эксперименты, а потом я буду следить за их проведением, то всё получится, потому что у меня-то будет всё в порядке с осознанностью, верно? Я же теперь когда всё знаю, могу вам ассистировать. Надо бы оценить вообще, насколько животная форма способна к концентрации по сравнению с человеческой, и какой-то аналог, что ли, с айкью придумать, а еще на сенсорные пороги посмотреть, пусть это уже скорее из психофизики…
Страница 22 из 42
