Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6909
Ванька замер, боясь спугнуть внезапную откровенность глупыми вопросами, которыми бы он мог только, пожалуй, разбередить чужие раны, а вовсе не помочь им затянуться. Да и могло ли что-то действительно помочь? Иногда и раньше прорезалось в её взгляде, её голосе что-то такое холодное и потерянное, что Ванька всегда предпочитал отвести взгляд и сделать вид, будто не заметил. И очень часто себя за это потом осуждал, но еще сильнее боялся всё испортить.
Лена поискала в его лице какой-то поддержки, потом вдруг подошла, присела рядом и крепко стиснула его ладонь своей, горячей, как обычно горячей, а потом и вовсе обняла, уткнувшись ему в плечо лбом.
— А почему про тебя Божецкий не знал? — спросил он наконец. — И что ты вчера сделала? То есть, я понял конечно, что ты его спасла, но…
Она подняла голову и вдруг очень нежно и очень по-ленкиному живо ему улыбнулась:
— Чудеса я тебе вчера показывала, в решете. Спасибо тебе, Вань. Ты такой хороший, я впервые после… ну, после захотела кому-то помочь. Я думала-то, что больше уже и не могу… А как на вас посмотрела, поняла, что хочу попробовать, что не прощу себе, если ничего не сделаю.
Ванька только молча сгреб её в охапку и принялся тихонько покачивать в объятиях, словно она и сейчас была раненой птицей.
— А Сашка? — наконец, спросил он.
— Так потому и расстались, — тихо-тихо ответила Ленка. — Из-за меня, я сама всё испортила. Специально. Потому что он мальчишка, а мне сколько лет — я даже не знаю. И ты представь — жить вечно, а любимые старятся и умирают. А ты и летать-то больше не можешь, и с людьми жить тоже — с годами-то замечают, что ты не меняешься. А жизнь за столетия очень сильно приедается, и одиночество тоже.
— Ты ему не рассказывала?
— Нет конечно. Но мне так страшно ему рассказать… а вдруг не поверит?
— Или вдруг поверит? — невесело, понимающе продолжил Ванька.
— Да и показать-то мне ему нечего, чтобы доказать.
Они помолчали.
— А я ведь тоже по твоим меркам мальчишка, ну, как и все мы, наверное, — сказал Ванька. — И не скучно тебе со мной?
— Да ты позволишь соскучиться. То раненных шакалов притаскиваешь, то еще что, — фыркнула она уже веселее. — То завтрак опять пропустишь, а мне от безысходности с гидробиологами за жизнь перетирать.
Ванька честно рассказал Ленке о том, какое она сокровище. Потому что, как казалось ему, кто-то обязательно должен об этом говорить.
Сергей Владимирович уже самостоятельно сидел, откинувшись на высоко поставленные подушки, все еще укрытый колючим одеялом — время от времени его изредка начинало знобить, и Ванька пристально следил, чтобы тот даже не пытался подняться с кровати без необходимости, но в целом явно шел на поправку.
— Поговорил? — спросил тот.
Ванька кивнул и пристроился на нешироком диване рядом. Помолчал, а потом сказал:
— Я не знаю, как, но после всего этого придется вам научиться брать с собой мобильный телефон. И как-то по нему отвечать.
Божецкий даже не стал возражать — или доказывать, что это и правда невозможно. Они помолчали какое-то время, и тот вдруг негромко спросил, коснувшись его плеча:
— Ну, так что будем делать?
Ванька вдруг оживился, вспомнив кое-что:
— Я тут обдумывал кое-что, ну, про превращение. Надо же на это поближе посмотреть. В первую очередь, надо взять у вас на анализ эпителии и волосы с шерстью. Потому что если органы еще в целом схоже работают, то перестройка мертвых клеток это принципиально…
Сергей Владимирович преувеличенно тяжело вздохнул, а затем мягко потянул Ваньку на себя и сдавленно охнул, когда тот неосторожно задел место стремительно заживающего ранения. Регенерировал тот кстати отлично.
— То ты лезешь ко мне под бок, когда я только что истекал кровью, — укоризненно пробормотал он, — то рассказываешь о научных планах, когда я прозрачно намекаю тебе на то, что мы, наконец, можем дойти до койки. Тем более, что физически мы уже именно там. Иногда мне кажется, ты — чудовище похуже меня.
Ванька, было растерявшийся, не сдержался и расхохотался — кажется, по-настоящему тревога ослабила хватку своей когтистой лапы вокруг его сердца только теперь, столько часов спустя, когда всё точно шло на лад.
Сергей Владимирович смотрел на него с какой-то чудовищной, почти пугающей снисходительной нежностью, так что смех под этим взглядом невольно стих.
Божецкий, мягко обхватив его лицо ладонями, приподнялся и поцеловал его, а потом вдруг оторвался, не опуская рук, и с любопытством поглядел на Ваньку:
— Про покровные ткани очень хорошая мысль, кстати. На удивление толковая. Можем у ботаников с их срезами хороший микроскоп одолжить, это явно камень преткновения…
Ванька, выравнивая невольно сбившееся дыхание, поглядел на него нечитаемым взглядом и, прежде чем самому потянуться к Божецкому, сказал:
— Давайте все-таки потом поговорим.
Лена поискала в его лице какой-то поддержки, потом вдруг подошла, присела рядом и крепко стиснула его ладонь своей, горячей, как обычно горячей, а потом и вовсе обняла, уткнувшись ему в плечо лбом.
— А почему про тебя Божецкий не знал? — спросил он наконец. — И что ты вчера сделала? То есть, я понял конечно, что ты его спасла, но…
Она подняла голову и вдруг очень нежно и очень по-ленкиному живо ему улыбнулась:
— Чудеса я тебе вчера показывала, в решете. Спасибо тебе, Вань. Ты такой хороший, я впервые после… ну, после захотела кому-то помочь. Я думала-то, что больше уже и не могу… А как на вас посмотрела, поняла, что хочу попробовать, что не прощу себе, если ничего не сделаю.
Ванька только молча сгреб её в охапку и принялся тихонько покачивать в объятиях, словно она и сейчас была раненой птицей.
— А Сашка? — наконец, спросил он.
— Так потому и расстались, — тихо-тихо ответила Ленка. — Из-за меня, я сама всё испортила. Специально. Потому что он мальчишка, а мне сколько лет — я даже не знаю. И ты представь — жить вечно, а любимые старятся и умирают. А ты и летать-то больше не можешь, и с людьми жить тоже — с годами-то замечают, что ты не меняешься. А жизнь за столетия очень сильно приедается, и одиночество тоже.
— Ты ему не рассказывала?
— Нет конечно. Но мне так страшно ему рассказать… а вдруг не поверит?
— Или вдруг поверит? — невесело, понимающе продолжил Ванька.
— Да и показать-то мне ему нечего, чтобы доказать.
Они помолчали.
— А я ведь тоже по твоим меркам мальчишка, ну, как и все мы, наверное, — сказал Ванька. — И не скучно тебе со мной?
— Да ты позволишь соскучиться. То раненных шакалов притаскиваешь, то еще что, — фыркнула она уже веселее. — То завтрак опять пропустишь, а мне от безысходности с гидробиологами за жизнь перетирать.
Ванька честно рассказал Ленке о том, какое она сокровище. Потому что, как казалось ему, кто-то обязательно должен об этом говорить.
Сергей Владимирович уже самостоятельно сидел, откинувшись на высоко поставленные подушки, все еще укрытый колючим одеялом — время от времени его изредка начинало знобить, и Ванька пристально следил, чтобы тот даже не пытался подняться с кровати без необходимости, но в целом явно шел на поправку.
— Поговорил? — спросил тот.
Ванька кивнул и пристроился на нешироком диване рядом. Помолчал, а потом сказал:
— Я не знаю, как, но после всего этого придется вам научиться брать с собой мобильный телефон. И как-то по нему отвечать.
Божецкий даже не стал возражать — или доказывать, что это и правда невозможно. Они помолчали какое-то время, и тот вдруг негромко спросил, коснувшись его плеча:
— Ну, так что будем делать?
Ванька вдруг оживился, вспомнив кое-что:
— Я тут обдумывал кое-что, ну, про превращение. Надо же на это поближе посмотреть. В первую очередь, надо взять у вас на анализ эпителии и волосы с шерстью. Потому что если органы еще в целом схоже работают, то перестройка мертвых клеток это принципиально…
Сергей Владимирович преувеличенно тяжело вздохнул, а затем мягко потянул Ваньку на себя и сдавленно охнул, когда тот неосторожно задел место стремительно заживающего ранения. Регенерировал тот кстати отлично.
— То ты лезешь ко мне под бок, когда я только что истекал кровью, — укоризненно пробормотал он, — то рассказываешь о научных планах, когда я прозрачно намекаю тебе на то, что мы, наконец, можем дойти до койки. Тем более, что физически мы уже именно там. Иногда мне кажется, ты — чудовище похуже меня.
Ванька, было растерявшийся, не сдержался и расхохотался — кажется, по-настоящему тревога ослабила хватку своей когтистой лапы вокруг его сердца только теперь, столько часов спустя, когда всё точно шло на лад.
Сергей Владимирович смотрел на него с какой-то чудовищной, почти пугающей снисходительной нежностью, так что смех под этим взглядом невольно стих.
Божецкий, мягко обхватив его лицо ладонями, приподнялся и поцеловал его, а потом вдруг оторвался, не опуская рук, и с любопытством поглядел на Ваньку:
— Про покровные ткани очень хорошая мысль, кстати. На удивление толковая. Можем у ботаников с их срезами хороший микроскоп одолжить, это явно камень преткновения…
Ванька, выравнивая невольно сбившееся дыхание, поглядел на него нечитаемым взглядом и, прежде чем самому потянуться к Божецкому, сказал:
— Давайте все-таки потом поговорим.
Страница 41 из 42
