Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6908
Ну конечно, я-то вторую производную ни в каком состоянии не возьму, — ядовито заметил он. — А потом вы пропадаете, — Ванька понял, что уже откровенно наезжает на Божецкого, а тот, всё еще бледный, только смотрит на него своими блестящими выпуклыми глазами и молчит, словно вот-вот улыбнется, негодяй. Весело ему, видите ли. — А затем и вовсе приползаете израненный скулить мне под дверью, где вас может увидеть толпа народа.
— И к чему же ты ведешь? — со слабой усмешкой спросил тот. — Кричишь на старого больного человека, так чего же ты хочешь?
Ванька открыл рот. Закрыл.
Что он мог сказать? «Признай, что я тебе нужен не просто для сотрудничества»?
«Скажи, что это не просто голая физиология»?
«Да ты чуть не умер, насовсем»?
Ванька хмуро молчал, глядя на него исподлобья, как обиженный ребенок, растерявшийся из-за сложного и непонятного мира. Этот невозможный человек даже с разодранным в мясо боком умудрялся ставить его в идиотское положение.
— Ты не очень умный, — с какой-то сверхъестественной нежностью вдруг сказал Божецкий, нарушив затянувшееся молчание. Протянул руку, чтобы пожать широкое Ванькино запястье, легонько погладил тыльную сторону его ладони большим пальцем. Для блюдущего дистанцию Божецкого — жест неслыханной сентиментальности и интимности.
— Я не понимаю, чего ты ждал? Что я, мало того, что уже через две недели буду активно растлевать собственного студента, который младше меня на десяток лет, так еще и буду произносить к этому возвышенные речи, чтобы точно повелся? И чтобы мой образ вышел совсем гаденьким, с трагическим надломом?
Ванька против воли фыркнул, всё еще по инерции чувствуя себя глубоко возмущенным:
— Ну, судя по пламенной речи, патетика-то вам не чужда.
— Ишь ты, каких слов понахватался.
— Ну, откуда же я знаю, вдруг вас может заинтересовать только человек со словарным запасом от восьмидесяти тысяч слов и выше? Должен же я демонстрировать свои достоинства? — с вызовом ответил тот.
Божецкий рассмеялся, качая головой. Мол, у тебя тут человек только что умирал, а ты уже шутки шутишь.
— Так что, — спросил он вдруг серьезно и предельно спокойно, — нужны тебе все эти возвышенные речи? Воспользовавшись тем, что я тяжело ранен, можешь вытянуть из меня, — признался он.
Ванька невольно вспомнил рассказ Мстиславы о давней истории с предательством прежде, чем смог что-то сказать. Вспомнил горячий шершавый язык и мокрый нос, тычущийся ему в ладони.
И покачал головой:
— Да вы себя уже с потрохами сдали.
— Давай сейчас поменьше про потроха, — невольно поморщился тот, касаясь налитых шрамов. — А то ты имел неплохие шансы их рассмотреть.
Ванька вздохнул.
Жить с биологами было невозможно. Любить биолога было еще ужаснее.
Но ничего, он сам был тем еще чудовищем.
Старательно проследив в следующие полчаса, чтобы Божецкий выпил побольше воды и на всякий случай накормив его парой таблеток, Ванька, наконец, успокоился — и тут же понял, как же чудовищно он устал.
Он присел на край дивана, на котором уже провалился в тяжелый, глухой, еще не совсем здоровый сон Сергей Владимирович, и понял, что останется спать здесь же. Он пристроился осторожно, чтобы не потревожить больной бок, и, уткнувшись носом ему куда-то в чужое плечо, почти моментально уснул. Последнее, что он почувствовал, — как тот заворочался, а потом — легкий поцелуй в макушку. Но, честно, ему было уже почти всё равно — разве что сны ему снились ужасно теплые.
— Рассказывай, — наутро велел Ванька с порога, распахнув дверь в Ленкин домик.
Ленка подняла на него рассеянный взгляд от микроскопа, а потом откинулась на спинку стула, поджала под себя ногу. Пожевала губами. Выглядела она по-прежнему слегка уставшей, но уже значительно лучше.
— Кто ты? — решил конкретизировать Ванька.
— Жар-Птица, — глядя куда-то в окно мимо Ваньки, спокойно сказала та, не отпираясь.
— Ого!
— Нет, все не так здорово, — качнула головой она. — Я, скорее, была ей. Много лет назад чуть не погибла, и поэтому навеки обречена оставаться такой — без крыльев, без перьев, без неба и песен, — она подняла руку и задумчиво поглядела на свои пальцы, — потому что… Не знаю даже как объяснить. Помнишь, как в сказке у царевны лягушачью шкурку сожгли?
Ванька кивнул, присаживаясь на скрипучую кровать.
— А у меня случайно погибла моя птичья часть… а бессмертие осталось. Ты знаешь, — медленно проговорила она, — иногда на рассвете я просыпаюсь от того, что у меня ломит крылья. Это как, — она невесело улыбнулась одними губами, — фантомные конечности, только от другого тела — тела, которого у тебя больше нет. Целое фантомное тело, с которым ты жил так долго, что разучился вести счет времени, а потом его лишился.
— И к чему же ты ведешь? — со слабой усмешкой спросил тот. — Кричишь на старого больного человека, так чего же ты хочешь?
Ванька открыл рот. Закрыл.
Что он мог сказать? «Признай, что я тебе нужен не просто для сотрудничества»?
«Скажи, что это не просто голая физиология»?
«Да ты чуть не умер, насовсем»?
Ванька хмуро молчал, глядя на него исподлобья, как обиженный ребенок, растерявшийся из-за сложного и непонятного мира. Этот невозможный человек даже с разодранным в мясо боком умудрялся ставить его в идиотское положение.
— Ты не очень умный, — с какой-то сверхъестественной нежностью вдруг сказал Божецкий, нарушив затянувшееся молчание. Протянул руку, чтобы пожать широкое Ванькино запястье, легонько погладил тыльную сторону его ладони большим пальцем. Для блюдущего дистанцию Божецкого — жест неслыханной сентиментальности и интимности.
— Я не понимаю, чего ты ждал? Что я, мало того, что уже через две недели буду активно растлевать собственного студента, который младше меня на десяток лет, так еще и буду произносить к этому возвышенные речи, чтобы точно повелся? И чтобы мой образ вышел совсем гаденьким, с трагическим надломом?
Ванька против воли фыркнул, всё еще по инерции чувствуя себя глубоко возмущенным:
— Ну, судя по пламенной речи, патетика-то вам не чужда.
— Ишь ты, каких слов понахватался.
— Ну, откуда же я знаю, вдруг вас может заинтересовать только человек со словарным запасом от восьмидесяти тысяч слов и выше? Должен же я демонстрировать свои достоинства? — с вызовом ответил тот.
Божецкий рассмеялся, качая головой. Мол, у тебя тут человек только что умирал, а ты уже шутки шутишь.
— Так что, — спросил он вдруг серьезно и предельно спокойно, — нужны тебе все эти возвышенные речи? Воспользовавшись тем, что я тяжело ранен, можешь вытянуть из меня, — признался он.
Ванька невольно вспомнил рассказ Мстиславы о давней истории с предательством прежде, чем смог что-то сказать. Вспомнил горячий шершавый язык и мокрый нос, тычущийся ему в ладони.
И покачал головой:
— Да вы себя уже с потрохами сдали.
— Давай сейчас поменьше про потроха, — невольно поморщился тот, касаясь налитых шрамов. — А то ты имел неплохие шансы их рассмотреть.
Ванька вздохнул.
Жить с биологами было невозможно. Любить биолога было еще ужаснее.
Но ничего, он сам был тем еще чудовищем.
Старательно проследив в следующие полчаса, чтобы Божецкий выпил побольше воды и на всякий случай накормив его парой таблеток, Ванька, наконец, успокоился — и тут же понял, как же чудовищно он устал.
Он присел на край дивана, на котором уже провалился в тяжелый, глухой, еще не совсем здоровый сон Сергей Владимирович, и понял, что останется спать здесь же. Он пристроился осторожно, чтобы не потревожить больной бок, и, уткнувшись носом ему куда-то в чужое плечо, почти моментально уснул. Последнее, что он почувствовал, — как тот заворочался, а потом — легкий поцелуй в макушку. Но, честно, ему было уже почти всё равно — разве что сны ему снились ужасно теплые.
— Рассказывай, — наутро велел Ванька с порога, распахнув дверь в Ленкин домик.
Ленка подняла на него рассеянный взгляд от микроскопа, а потом откинулась на спинку стула, поджала под себя ногу. Пожевала губами. Выглядела она по-прежнему слегка уставшей, но уже значительно лучше.
— Кто ты? — решил конкретизировать Ванька.
— Жар-Птица, — глядя куда-то в окно мимо Ваньки, спокойно сказала та, не отпираясь.
— Ого!
— Нет, все не так здорово, — качнула головой она. — Я, скорее, была ей. Много лет назад чуть не погибла, и поэтому навеки обречена оставаться такой — без крыльев, без перьев, без неба и песен, — она подняла руку и задумчиво поглядела на свои пальцы, — потому что… Не знаю даже как объяснить. Помнишь, как в сказке у царевны лягушачью шкурку сожгли?
Ванька кивнул, присаживаясь на скрипучую кровать.
— А у меня случайно погибла моя птичья часть… а бессмертие осталось. Ты знаешь, — медленно проговорила она, — иногда на рассвете я просыпаюсь от того, что у меня ломит крылья. Это как, — она невесело улыбнулась одними губами, — фантомные конечности, только от другого тела — тела, которого у тебя больше нет. Целое фантомное тело, с которым ты жил так долго, что разучился вести счет времени, а потом его лишился.
Страница 40 из 42
