Фандом: Люди Икс. Случайная встреча и разговор за чашкой кофе приводят Эрика к весьма неожиданным выводам.
Добавить в моё избранное
23 мин, 29 сек 1362
— К сути? — Чарльз выглядел растерянным, блуждая взглядом по стенам кафе, будто ища на них нужные слова. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что я все еще считаю тебя своим другом. Пожалуйста, Эрик, не ищи в моих словах двойное дно. Боже! — он поднял взгляд на потолок, затем посмотрел на Эрика и грустно улыбнулся. — Мне еще никогда не было так сложно говорить о таких простых вещах. Неужели ты считаешь меня настолько циничным манипулятором?
— У меня есть для этого основания.
— Есть, — Чарльз кивнул. — Ты все еще думаешь, что я пытаюсь убедить тебя в том, что считаю правильным? Заставить вести себя так, как хочу я?
Именно об этом он и думал. А еще о том, что понятия не имеет, как Чарльз хочет, чтобы он себя вел. Раньше Эрику были предельно ясны его мотивы или, по крайней мере, ему так казалось. Теперь… Чарльз говорит, что хочет, чтобы Эрик вернулся в школу, хотя прекрасно понимает, что это невозможно. А если бы и было возможно, что ему там делать? Чему, по мнению Чарльза, он может научить его воспитанников? Как развязывать войны? Как попасть в тюрьму за убийство, которого не совершал? Вряд ли Чарльзу нужно именно это. Тогда зачем? Эрик боялся даже предположить, что может быть нужен ему не для школы, а для себя. Потому что эти мысли рушили ту сложную конструкцию, которая поддерживала здание под названием Эрик Леншерр, погружали его в хаос неопределенности и беспомощности, которые он в последний раз ощущал давным-давно, в другой стране, под другим именем, рядом с другим человеком…
— Эрик, ты не инструмент, не оружие в войне, не козырь и не стратегическое преимущество. Ты человек. Со своим мировоззрением, взглядами на мир и представлениями о своей роли в нем. Я могу быть не согласен с ними, но я не имею права отбирать у тебя свободу думать и вести себя согласно им. Я могу спорить с тобой, но не имею права заставлять тебя поступать так или иначе. Я уже говорил и повторю снова — я мог бы заставить тебя, но не буду. Насилие — в любой его форме — это не мой путь, — Чарльз на мгновение усмехнулся, и Эрик машинально потянулся к тому месту на щеке, на котором кулак Чарльза когда-то оставил лиловый синяк. — Мои способности дают мне власть над людьми, и воспользуйся я ими в полной мере… Но я не считаю себя вершителем судеб. Я хочу помогать людям, а не управлять ими, преследуя свои цели. Я не такой, как… Шоу. Если это то, чего ты боишься.
Чарльз замолчал. В тишине кофейни отчетливо раздался щелчок. Эрик опустил взгляд на свои пальцы и с удивлением уставился на металлическую ложку, которую неосознанно разломил надвое. Чарльз считал, что он сравнивает его с Себастьяном Шоу? Упоминание ненавистного имени привычно заставило что-то внутри напрячься. Со смертью ублюдка легче не стало — это Эрику пришлось признать. Чарльз вообще слишком часто оказывался прав на счет него. Но считал ли он его похожим на Шоу? Глупости. Разве могло быть что-то общее между нацистским маньяком и профессором-гуманистом? Он всмотрелся в лицо Чарльза и усмехнулся — у них обоих были голубые глаза. На этом сходство заканчивалось. Эрик уже открыл рот, чтобы сообщить Чарльзу об этом, но так и застыл, слова застряли где-то в горле. Непрошенные ассоциации всплывали в его мыслях одна за другой, словно тонкими нитями натягиваясь между двумя абсолютно разными образами. Оба были его учителями: Шоу научил его контролировать свои способности при помощи гнева, Чарльз — при помощи умиротворения. Оба в каком-то смысле спасли его: Шоу — от возможной смерти в концлагере, Чарльз — от возможной смерти в попытке остановить подводную лодку. Оба пытались перекроить мир согласно своим желаниям: Шоу шел к этому путем войны, Чарльз — путем мирных переговоров. Оба пытались навязать Эрику свое мировоззрение, как единственно верное. Обоим это не удалось. В конце концов, Шоу пытался использовать его в своих целях. А Чарльз?
Эрик почувствовал, что у него начали дрожать руки, и поспешно убрал их под стол. Разве не ему с самого начала разговора казалось, что Чарльз говорит совсем не то, что думает? Разве не он все это время подозревал, что им снова пытаются манипулировать? Неужели Чарльз прав? Неужели он действительно боится его, как боялся Шоу? Да, Эрик ненавидел его, мечтал убить. Но где-то глубоко внутри, под фундаментом этой ненависти скрывался страх. Понадобилось много времени, чтобы признаться себе в этом. Признаться, что именно эти страх и ненависть привязывали его к Шоу. Заставляли постоянно думать о нем, гнаться за ним даже тогда, когда можно было просто забыть и жить своей жизнью. И именно этот страх он почувствовал сегодня, еще даже не осознавая этого.
Потому что Чарльз тоже привязал его к себе. Более тонко, но намного крепче. Привязал к себе не ненавистью, а дружбой. А затем — чем-то еще более сильным. Настолько же сильным, как ненависть, но с противоположным знаком…
Эрик дернулся, как от удара. Ему казалось, что мир вокруг поплыл, а воздух стал вязким, как сироп.
— У меня есть для этого основания.
— Есть, — Чарльз кивнул. — Ты все еще думаешь, что я пытаюсь убедить тебя в том, что считаю правильным? Заставить вести себя так, как хочу я?
Именно об этом он и думал. А еще о том, что понятия не имеет, как Чарльз хочет, чтобы он себя вел. Раньше Эрику были предельно ясны его мотивы или, по крайней мере, ему так казалось. Теперь… Чарльз говорит, что хочет, чтобы Эрик вернулся в школу, хотя прекрасно понимает, что это невозможно. А если бы и было возможно, что ему там делать? Чему, по мнению Чарльза, он может научить его воспитанников? Как развязывать войны? Как попасть в тюрьму за убийство, которого не совершал? Вряд ли Чарльзу нужно именно это. Тогда зачем? Эрик боялся даже предположить, что может быть нужен ему не для школы, а для себя. Потому что эти мысли рушили ту сложную конструкцию, которая поддерживала здание под названием Эрик Леншерр, погружали его в хаос неопределенности и беспомощности, которые он в последний раз ощущал давным-давно, в другой стране, под другим именем, рядом с другим человеком…
— Эрик, ты не инструмент, не оружие в войне, не козырь и не стратегическое преимущество. Ты человек. Со своим мировоззрением, взглядами на мир и представлениями о своей роли в нем. Я могу быть не согласен с ними, но я не имею права отбирать у тебя свободу думать и вести себя согласно им. Я могу спорить с тобой, но не имею права заставлять тебя поступать так или иначе. Я уже говорил и повторю снова — я мог бы заставить тебя, но не буду. Насилие — в любой его форме — это не мой путь, — Чарльз на мгновение усмехнулся, и Эрик машинально потянулся к тому месту на щеке, на котором кулак Чарльза когда-то оставил лиловый синяк. — Мои способности дают мне власть над людьми, и воспользуйся я ими в полной мере… Но я не считаю себя вершителем судеб. Я хочу помогать людям, а не управлять ими, преследуя свои цели. Я не такой, как… Шоу. Если это то, чего ты боишься.
Чарльз замолчал. В тишине кофейни отчетливо раздался щелчок. Эрик опустил взгляд на свои пальцы и с удивлением уставился на металлическую ложку, которую неосознанно разломил надвое. Чарльз считал, что он сравнивает его с Себастьяном Шоу? Упоминание ненавистного имени привычно заставило что-то внутри напрячься. Со смертью ублюдка легче не стало — это Эрику пришлось признать. Чарльз вообще слишком часто оказывался прав на счет него. Но считал ли он его похожим на Шоу? Глупости. Разве могло быть что-то общее между нацистским маньяком и профессором-гуманистом? Он всмотрелся в лицо Чарльза и усмехнулся — у них обоих были голубые глаза. На этом сходство заканчивалось. Эрик уже открыл рот, чтобы сообщить Чарльзу об этом, но так и застыл, слова застряли где-то в горле. Непрошенные ассоциации всплывали в его мыслях одна за другой, словно тонкими нитями натягиваясь между двумя абсолютно разными образами. Оба были его учителями: Шоу научил его контролировать свои способности при помощи гнева, Чарльз — при помощи умиротворения. Оба в каком-то смысле спасли его: Шоу — от возможной смерти в концлагере, Чарльз — от возможной смерти в попытке остановить подводную лодку. Оба пытались перекроить мир согласно своим желаниям: Шоу шел к этому путем войны, Чарльз — путем мирных переговоров. Оба пытались навязать Эрику свое мировоззрение, как единственно верное. Обоим это не удалось. В конце концов, Шоу пытался использовать его в своих целях. А Чарльз?
Эрик почувствовал, что у него начали дрожать руки, и поспешно убрал их под стол. Разве не ему с самого начала разговора казалось, что Чарльз говорит совсем не то, что думает? Разве не он все это время подозревал, что им снова пытаются манипулировать? Неужели Чарльз прав? Неужели он действительно боится его, как боялся Шоу? Да, Эрик ненавидел его, мечтал убить. Но где-то глубоко внутри, под фундаментом этой ненависти скрывался страх. Понадобилось много времени, чтобы признаться себе в этом. Признаться, что именно эти страх и ненависть привязывали его к Шоу. Заставляли постоянно думать о нем, гнаться за ним даже тогда, когда можно было просто забыть и жить своей жизнью. И именно этот страх он почувствовал сегодня, еще даже не осознавая этого.
Потому что Чарльз тоже привязал его к себе. Более тонко, но намного крепче. Привязал к себе не ненавистью, а дружбой. А затем — чем-то еще более сильным. Настолько же сильным, как ненависть, но с противоположным знаком…
Эрик дернулся, как от удара. Ему казалось, что мир вокруг поплыл, а воздух стал вязким, как сироп.
Страница 4 из 7
