Фандом: Дом, в котором. У каждого Кая есть своя Герда. И каждой Герде нужен свой Кай.
Добавить в моё избранное
28 мин, 14 сек 13953
Большой белый волк оскалился, изображая улыбку, и потрусил в сторону чащи.
Шаман. В хижине в Чёрном Лесу
— Простите, могу я войти?
Шаман обернулся: она стояла на пороге его хижины в свободной яркой рубашке и держала в руках солнце. В ее волосах запутались желтые листья и колючки, одежда была грязной и мокрой, но на лице, отражая огонь глаз, горела безумно счастливая улыбка.
Он смотрел на нее и не понимал, почему в груди в такт сердцу пульсирует острая боль — словно иглы протыкали его изнутри. Шаман со свистом втянул воздух в легкие, пытаясь хоть немного отдышаться, но сделать этого не удавалось. Сердце бухало в груди, как сумасшедшее, будто намеревалось разорваться, разлететься на мелкие кусочки прямо сейчас. Перед глазами стояло кровавое марево, казалось, глазные яблоки лопнули и зрение оставило его, слух тоже отказывал: все звуки превратились в размеренное, вызывающее тошноту гудение, а голову сковало железными тисками.
Шаман открыл было рот и попытался ответить на приветствие гостьи, но ни звука не вырвалось из его горла — язык предал его. Ощущая себя как в кошмарном сне, он сделал неуверенный шаг в сторону стула и дрожащей рукой попытался нащупать спинку — хоть какую-то опору, — но промахнулся и, потеряв равновесие, кулем осел на пол. В воспаленном мозгу промелькнула злорадная мысль, что настал конец его службе, и теперь-то он узнает все ответы, но он не успел ей порадоваться: сознание окончательно покидало его.
Последнее, что Шаман запомнил — руки, подхватившие его голову, и жар солнца под закрытыми веками.
Ведьма. В хижине в Чёрном Лесу
Ведьма стояла на пороге и боялась сделать хоть шаг внутрь. «Это-он-это-он-это-он-это-он», — выстукивало в висках непрекращающимся набатом. Все мысли потерялись в одной этой фразе, за которую цеплялось тонущее в счастье сознание. Она не понимала, что говорит, губы двигались сами по себе, без ведома хозяйки; Ведьма же просто смотрела на самого дорогого человека в своей жизни и не могла поверить, что это — он, живой, всё такой же седой и бледный, разве что… в следующую секунду Ведьма непроизвольно вскрикнула.
Седой начал пятиться и заваливаться, и она мгновенно метнулась к нему, спеша подхватить, удержать, только не дать закрыться этим глазам, только не потерять его снова. Ее руки коснулись длинных седых волос за миг до соприкосновения с полом, и теперь она держала его голову на коленях и беззвучно плакала от счастья и страха одновременно — чуть ли не впервые в жизни — моля Лес, Изнанку, Дом и всех известных богов, чтобы Седой очнулся.
Если бы кто-то зашел в этот момент в избушку Шамана, он бы увидел красивую девушку, склонившуюся над лежащим на полу мужчиной, непрестанно шепчущую что-то ему прямо в губы. Длинные черные волосы ее перепутались с седыми прядями Шамана, составляя гармонию света и тьмы, тонкие пальцы нежно поглаживали закрытые веки, а шепот прерывался всхлипами. На шее девушки, пульсируя как звезда в ночном небе, мерцал кружок света.
Но никто не пришел и не увидел этого. Только ветер прорвался сквозь запутанные ветви Леса и гулял по-хозяйски в жилище хранителя.
Шаман. В хижине в Чёрном Лесу
— Седой.
Он слышал голос, очень близкий и родной, который звал его по имени.
— Седой!
Имя? Это его имя? Кто он? Шаман. Его зовут Шаман.
— Седой, ты слышишь меня?
Он слышал и знал, что голос зовет именно его. Хотя имя было чужим, но казалось знакомым. Что-то было в его памяти, что отзывалось на это сочетание звуков. Шаман всем своим существом потянулся в сторону голоса и почувствовал ласковые, словно легкий ветерок, прикосновения к своему лицу и волосам; ощутил влагу на своих щеках и губах, будто летний дождик намочил их. Он открыл глаза и увидел яркое солнце, из которого исходил голос.
— Седой, я здесь, посмотри на меня.
И он смотрел. Смотрел и тонул в ее невозможных колдовских глазах, напоминающих омут Чёрной речки в новолуние — бездонный и безвыходный, но сладкий и желанный, дарящий счастье, как ее же воды на полной луне. Шаман тонул и вспоминал. Дом. Серый Дом на перекрестке миров. Коридоры-пути и двери-стены. Пол, усеянный крошевом бесхозных вещей и прелой листвой. Потолки с осыпающейся штукатуркой и пробивающимися сквозь нее ветвями деревьев. Пустые классы, темные, как чаща Леса. Свою комнату. Свое затворничество. Первую нелепую встречу с ней, свой первый созданный амулет и ее смех, первый шаг на Изнанку, первую прогулку в Лес, ощущение своих ног и свободы. Ее смех. Осенние листья в ее руках. Холод. Боль. Войну. Ночные встречи-разговоры. Свой страх и ее надежду. Последнюю ночь в Доме. И мгновенно принятое решение, когда стены вновь стали дверями в другой мир. Он шагнул, как шагала она, не задумываясь о последствиях. Он заплатил за вход тем, от чего хотел избавиться, тем, что рождало не дающую дышать боль в сердце, — от не до конца растаявшей льдинки — памятью.
Шаман. В хижине в Чёрном Лесу
— Простите, могу я войти?
Шаман обернулся: она стояла на пороге его хижины в свободной яркой рубашке и держала в руках солнце. В ее волосах запутались желтые листья и колючки, одежда была грязной и мокрой, но на лице, отражая огонь глаз, горела безумно счастливая улыбка.
Он смотрел на нее и не понимал, почему в груди в такт сердцу пульсирует острая боль — словно иглы протыкали его изнутри. Шаман со свистом втянул воздух в легкие, пытаясь хоть немного отдышаться, но сделать этого не удавалось. Сердце бухало в груди, как сумасшедшее, будто намеревалось разорваться, разлететься на мелкие кусочки прямо сейчас. Перед глазами стояло кровавое марево, казалось, глазные яблоки лопнули и зрение оставило его, слух тоже отказывал: все звуки превратились в размеренное, вызывающее тошноту гудение, а голову сковало железными тисками.
Шаман открыл было рот и попытался ответить на приветствие гостьи, но ни звука не вырвалось из его горла — язык предал его. Ощущая себя как в кошмарном сне, он сделал неуверенный шаг в сторону стула и дрожащей рукой попытался нащупать спинку — хоть какую-то опору, — но промахнулся и, потеряв равновесие, кулем осел на пол. В воспаленном мозгу промелькнула злорадная мысль, что настал конец его службе, и теперь-то он узнает все ответы, но он не успел ей порадоваться: сознание окончательно покидало его.
Последнее, что Шаман запомнил — руки, подхватившие его голову, и жар солнца под закрытыми веками.
Ведьма. В хижине в Чёрном Лесу
Ведьма стояла на пороге и боялась сделать хоть шаг внутрь. «Это-он-это-он-это-он-это-он», — выстукивало в висках непрекращающимся набатом. Все мысли потерялись в одной этой фразе, за которую цеплялось тонущее в счастье сознание. Она не понимала, что говорит, губы двигались сами по себе, без ведома хозяйки; Ведьма же просто смотрела на самого дорогого человека в своей жизни и не могла поверить, что это — он, живой, всё такой же седой и бледный, разве что… в следующую секунду Ведьма непроизвольно вскрикнула.
Седой начал пятиться и заваливаться, и она мгновенно метнулась к нему, спеша подхватить, удержать, только не дать закрыться этим глазам, только не потерять его снова. Ее руки коснулись длинных седых волос за миг до соприкосновения с полом, и теперь она держала его голову на коленях и беззвучно плакала от счастья и страха одновременно — чуть ли не впервые в жизни — моля Лес, Изнанку, Дом и всех известных богов, чтобы Седой очнулся.
Если бы кто-то зашел в этот момент в избушку Шамана, он бы увидел красивую девушку, склонившуюся над лежащим на полу мужчиной, непрестанно шепчущую что-то ему прямо в губы. Длинные черные волосы ее перепутались с седыми прядями Шамана, составляя гармонию света и тьмы, тонкие пальцы нежно поглаживали закрытые веки, а шепот прерывался всхлипами. На шее девушки, пульсируя как звезда в ночном небе, мерцал кружок света.
Но никто не пришел и не увидел этого. Только ветер прорвался сквозь запутанные ветви Леса и гулял по-хозяйски в жилище хранителя.
Шаман. В хижине в Чёрном Лесу
— Седой.
Он слышал голос, очень близкий и родной, который звал его по имени.
— Седой!
Имя? Это его имя? Кто он? Шаман. Его зовут Шаман.
— Седой, ты слышишь меня?
Он слышал и знал, что голос зовет именно его. Хотя имя было чужим, но казалось знакомым. Что-то было в его памяти, что отзывалось на это сочетание звуков. Шаман всем своим существом потянулся в сторону голоса и почувствовал ласковые, словно легкий ветерок, прикосновения к своему лицу и волосам; ощутил влагу на своих щеках и губах, будто летний дождик намочил их. Он открыл глаза и увидел яркое солнце, из которого исходил голос.
— Седой, я здесь, посмотри на меня.
И он смотрел. Смотрел и тонул в ее невозможных колдовских глазах, напоминающих омут Чёрной речки в новолуние — бездонный и безвыходный, но сладкий и желанный, дарящий счастье, как ее же воды на полной луне. Шаман тонул и вспоминал. Дом. Серый Дом на перекрестке миров. Коридоры-пути и двери-стены. Пол, усеянный крошевом бесхозных вещей и прелой листвой. Потолки с осыпающейся штукатуркой и пробивающимися сквозь нее ветвями деревьев. Пустые классы, темные, как чаща Леса. Свою комнату. Свое затворничество. Первую нелепую встречу с ней, свой первый созданный амулет и ее смех, первый шаг на Изнанку, первую прогулку в Лес, ощущение своих ног и свободы. Ее смех. Осенние листья в ее руках. Холод. Боль. Войну. Ночные встречи-разговоры. Свой страх и ее надежду. Последнюю ночь в Доме. И мгновенно принятое решение, когда стены вновь стали дверями в другой мир. Он шагнул, как шагала она, не задумываясь о последствиях. Он заплатил за вход тем, от чего хотел избавиться, тем, что рождало не дающую дышать боль в сердце, — от не до конца растаявшей льдинки — памятью.
Страница 7 из 8
