Фандом: Дозоры Лукьяненко. Будни инквизиторов как они есть. «Бесшабашные они ребята, эта парочка. Но талантливые», — выдержка из доклада, копия которого находится в досье Томаса Зимы. «Зиму надо уважать, сукины дети!» — клич генерала Зимы во время войны с Францией.«Русофил, первостатейная сволочь и ходок», — из отзыва о фигуранте дела «О мятежных стихиариях» — Томасе Зиме.
Добавить в моё избранное
104 мин, 30 сек 10784
— Ты ж знаешь, я всегда пробираюсь с заднего хода, — отозвался Фома. — Иди уже спать.
— Спокойной ночи.
Грузно ступая, Сережа ушел в спальню.
Фома, посидев еще полчаса, поднялся. Постояв у стола, на котором дымилась полная окурков пепельница и громоздились разнокалиберные чашки с недопитым чаем и виски, он отыскал на вешалке свою куртку и вышел из дома, мягко прикрыв дверь.
— Ну как тебе? — Викентий Зиновьевич сидел на его кухне и курил трубку. В воздухе стоял такой дым, что в нем не только топор можно было повесить, но и что потяжелее.
Грехи его совести, к примеру.
Фома бросил на стул куртку и раскрыл шкафчик с чаями.
Был у него где-то подарочный. Купил, чтобы вручить коллеге на день Победы, но уже и коллеги не осталось, и от дня Победы — сплошной маркетинг…
— Хена слабоват. Одиночка. Хорош в своей нише, в свободной импровизации… мда. Впрочем, как лидер для военного времени сойдет. Для мира нужны другие качества личности. — Фома помолчал, замерев, потом продолжил: — Дитя… там его называют безымянный, — он взмахом ладони вскипятил чайник, стоящий на плите, и легкой дробью в три четверти призвал непривычно выглядящую чашку, — дитя все так же безумен и опасен. Он призовет Двуединого к жизни, Вика. Это точно. Гесеру придется готовиться.
Викентий Зиновьевич только кивнул, задумчиво пыхнув трубкой.
— А твой этот… охотник?
Фома задумчиво провел пальцами по гладкой поверхности калебаса — тыквы, в которой заваривают матэ, — и принялся священнодействовать. Засыпал траву на треть, покатал калебас, чтобы освободить место для трубочки из мягкого металла, влил кипяток.
— Погорело да прошло, все бурьяном заросло. Убежало все, ушло, — получилось напевно, будто кого заговаривает.
Он сел напротив Викентия Зиновьевича, глянул на него — прямо, тревожно. А потом увлекся чашкой в ладонях. Матэ ностальгично пах раскаленной баней и вениками, и Фома, щурясь, делал маленькие глотки из трубочки-бомбильи. Горечь этих распаренных веников чем-то неуловимо ему приглянулась, и он все подливал и подливал кипятка в калебас.
— Ну, так что делать будем, Вика?
— А что мы делать будем, Зима? Ты мне скажи, — попросил тот, вдумчиво рассматривая калебас.
— Тут уж пятьдесят на пятьдесят, выплывем ли. Гесеру одному давать право решать? — Фома и сам поморщился от своей идеи. — Схожу-ка я проведаю друга своего Завулона. Пусть тоже за проблему побегает.
Они еще сидели, думали. Над городом вставало солнце.
Новое солнце, по северному холодное, умытое в Ледовитом океане. Неласковое. Недоброе.
— А с Хеной-то что? — спросил наконец Викентий Зиновьевич. — С детства люблю кошек.
— А что ему сделается? — удивился Фома. — Отболтался, черт языкастый.
Наконец Викентий Зиновьевич не выдержал. Спросил с детской надеждой на сказку:
— Так кто же все закрутил? Кто это все провернул?
Фома улыбнулся.
— Ну слушай. Все началось с того, что старый еврей обратил ребенка в вампира. Помирал ребенок…
Где-то за горами за морями с ненавистью смотрел на чашку кофе дон Гарсиа, Здешек, качая головой в такт навязчивой мелодии, что крутилась и крутилась в его голове, повязывал галстук перед зеркалом на новый узел. Хена маялся головой с похмелья — ему, впрочем, оставалось недолго, буквально минут пятнадцать, пока регенерация оборотней не избавит его от отравления. В своей кровати, обнимая подушку и причмокивая, спал Сережа… до полного открытий дня ему оставалось еще целых семьдесят две минуты. Именно через столько постучится в его дверь курьер, который принесет розы с сияющими капельками росы на бордовых лепестках…
Не спал и Гесер, мучимый предчувствиями, как изжогой.
Где-то там, в зеленых полях Брена, под воздействием ведьмы (со старым русским именем) на разум одного из инквизиторов только-только зародилась мысль украсть артефакты из хранилища священного братства.
Викентий Зиновьевич и его отец, генерал Зима, сидели в крохотной квартирке за Полярным кругом и смотрели на робкие лучи солнца, что, пробиваясь сквозь свинцовые тучи, постепенно заливали кухню несмелым светом.
Жизнь определенно не стояла на месте.
— Спокойной ночи.
Грузно ступая, Сережа ушел в спальню.
Фома, посидев еще полчаса, поднялся. Постояв у стола, на котором дымилась полная окурков пепельница и громоздились разнокалиберные чашки с недопитым чаем и виски, он отыскал на вешалке свою куртку и вышел из дома, мягко прикрыв дверь.
— Ну как тебе? — Викентий Зиновьевич сидел на его кухне и курил трубку. В воздухе стоял такой дым, что в нем не только топор можно было повесить, но и что потяжелее.
Грехи его совести, к примеру.
Фома бросил на стул куртку и раскрыл шкафчик с чаями.
Был у него где-то подарочный. Купил, чтобы вручить коллеге на день Победы, но уже и коллеги не осталось, и от дня Победы — сплошной маркетинг…
— Хена слабоват. Одиночка. Хорош в своей нише, в свободной импровизации… мда. Впрочем, как лидер для военного времени сойдет. Для мира нужны другие качества личности. — Фома помолчал, замерев, потом продолжил: — Дитя… там его называют безымянный, — он взмахом ладони вскипятил чайник, стоящий на плите, и легкой дробью в три четверти призвал непривычно выглядящую чашку, — дитя все так же безумен и опасен. Он призовет Двуединого к жизни, Вика. Это точно. Гесеру придется готовиться.
Викентий Зиновьевич только кивнул, задумчиво пыхнув трубкой.
— А твой этот… охотник?
Фома задумчиво провел пальцами по гладкой поверхности калебаса — тыквы, в которой заваривают матэ, — и принялся священнодействовать. Засыпал траву на треть, покатал калебас, чтобы освободить место для трубочки из мягкого металла, влил кипяток.
— Погорело да прошло, все бурьяном заросло. Убежало все, ушло, — получилось напевно, будто кого заговаривает.
Он сел напротив Викентия Зиновьевича, глянул на него — прямо, тревожно. А потом увлекся чашкой в ладонях. Матэ ностальгично пах раскаленной баней и вениками, и Фома, щурясь, делал маленькие глотки из трубочки-бомбильи. Горечь этих распаренных веников чем-то неуловимо ему приглянулась, и он все подливал и подливал кипятка в калебас.
— Ну, так что делать будем, Вика?
— А что мы делать будем, Зима? Ты мне скажи, — попросил тот, вдумчиво рассматривая калебас.
— Тут уж пятьдесят на пятьдесят, выплывем ли. Гесеру одному давать право решать? — Фома и сам поморщился от своей идеи. — Схожу-ка я проведаю друга своего Завулона. Пусть тоже за проблему побегает.
Они еще сидели, думали. Над городом вставало солнце.
Новое солнце, по северному холодное, умытое в Ледовитом океане. Неласковое. Недоброе.
— А с Хеной-то что? — спросил наконец Викентий Зиновьевич. — С детства люблю кошек.
— А что ему сделается? — удивился Фома. — Отболтался, черт языкастый.
Наконец Викентий Зиновьевич не выдержал. Спросил с детской надеждой на сказку:
— Так кто же все закрутил? Кто это все провернул?
Фома улыбнулся.
— Ну слушай. Все началось с того, что старый еврей обратил ребенка в вампира. Помирал ребенок…
Где-то за горами за морями с ненавистью смотрел на чашку кофе дон Гарсиа, Здешек, качая головой в такт навязчивой мелодии, что крутилась и крутилась в его голове, повязывал галстук перед зеркалом на новый узел. Хена маялся головой с похмелья — ему, впрочем, оставалось недолго, буквально минут пятнадцать, пока регенерация оборотней не избавит его от отравления. В своей кровати, обнимая подушку и причмокивая, спал Сережа… до полного открытий дня ему оставалось еще целых семьдесят две минуты. Именно через столько постучится в его дверь курьер, который принесет розы с сияющими капельками росы на бордовых лепестках…
Не спал и Гесер, мучимый предчувствиями, как изжогой.
Где-то там, в зеленых полях Брена, под воздействием ведьмы (со старым русским именем) на разум одного из инквизиторов только-только зародилась мысль украсть артефакты из хранилища священного братства.
Викентий Зиновьевич и его отец, генерал Зима, сидели в крохотной квартирке за Полярным кругом и смотрели на робкие лучи солнца, что, пробиваясь сквозь свинцовые тучи, постепенно заливали кухню несмелым светом.
Жизнь определенно не стояла на месте.
Страница 30 из 30
