Фандом: Until Dawn. Журнал для регистрации времени прихода и ухода рабочих да несколько простых плохо заточенных карандашей — вот и всё, что у меня осталось.
Добавить в моё избранное
22 мин, 26 сек 19575
Пальцы немеют и с трудом слушаются, пока расстёгиваю молнию и стаскиваю куртку. Она становится такой тяжёлой, что с ней мне уже не подняться.
Голова кружится.
Водяное колесо возвышается надо мной. Конвейерная лента виднеется за механизмами, сломанными тачками и кучей выработки. Вокруг раскиданы ржавые кирки и лопаты, словно их бросили в испуге и выскочили, спасаясь, на подвесной мост. Мост частично обвалился. Может быть, он обвалился в тот момент, когда по нему в панике бежали рабочие.
Поворачиваюсь к тоннелю. Он кажется бесконечным.
Здесь темно и холодно, я хромаю вдоль стены, и под ладонью у меня осыпается каменная крошка. Пытаюсь хоть что-то разглядеть, но тщетно. Провожу рукой по неровной и шероховатой поверхности, пальцы натыкаются на прелое подгнившее бревно. Что-то — паук! — прикасается к коже тонкими проворными лапками и бежит по запястью. Едва не отдёргиваю руку. Потом опираюсь на поручень и только тогда делаю шаг. Затем ещё, и ещё, и ещё один.
Спотыкаюсь о булыжник и замираю, слышу только собственное напряжённое дыхание. Капли срываются с потолка.
И ещё — осторожные крадущиеся шаги.
Закрываю глаза и напоминаю себе, что я всё ещё остаюсь в здравом рассудке, я остаюсь в здравом рассудке, я остаюсь…
Кто-то дует в лицо холодом.
Это ты, Бет?
Она берёт меня за руку.
(дописано позже)
«Можно я возьму твой» рэм«, пап? Мы сегодня будем у Эмили».
«Конечно, — он кидает ей ключи. — Только будь осторожна и присмотри там за Ханной. Ты ведь знаешь, какая она».
«Люблю тебя!»
«И я тебя тоже, дорогая».
Ненавижу её. Сколько раз они говорили мне, что она — лучшая среди нас, любимая дочь и сестрёнка, лучшая подруга.
Её всегда замечали первой. Даже когда Джош был с нами, я чувствовала себя лишней. Сначала он обращался к ней, потом поворачивался ко мне. Я умела скрывать свои эмоции. Она и Джош всё время пытались защитить меня, будто я была слишком глупой и доверчивой. Теперь же он ищет её, её милые кости под грудой камней, но правда в том, что из нас двоих должна остаться только одна.
Она берёт меня за руку, но я отступаю.
Возвращаюсь обратно.
Запись девятая
Курган её рассыпался. Камни лежат так, словно она толкала их изнутри, дощечка с выцарапанным именем отброшена.
Это не я сделала, а они…
Подползаю к Бет и в изнеможении растягиваюсь рядом. Пытаюсь злиться, но только горячие слёзы текут по щекам.
Должна это сделать. Стоит подумать об этом, как рот наполняется слюной, желудок сжимается в голодных спазмах. Прости меня, Бет, простите все. Беру её за тонкое запястье, холодные обескровленные пальцы ложатся в ладонь. Рассматриваю их, как мне кажется, в последний раз. Если они вдруг сожмутся, то я подскочу и, несмотря на сломанную ногу, с воплями помчусь на противоположный берег.
Ха-ха! Шутка.
Ханна научилась шутить.
Моя еда всегда должна быть рядом со мной…
Запись десятая
Просматриваю то, о чём поведала ранее. Рациональное решение, здравомыслие?! Не смешите меня! Нет ничего важнее еды. НИЧЕГО!
Запись одиннадцатая
Злой Бог Пожирающий Людей.
Что ты знаешь о нём, Бет?
Говорят, у него ледяное сердце. Он приходит из продуваемых северными ветрами пустошей, где есть только стужа и голод. Грот сотрясается от эха его шагов.
Он приближается ко мне.
Никто и никогда его не видел, но местные алгонкинские племена верят, что он выше тысячелетнего ельника. Самое могучее дерево склонится перед ним, если он промчится мимо. Столь быстрый, что и не заметишь его. Если же Злой Бог Пожирающий Людей заметит одинокого путника в лесу, то он подхватит его и унесёт далеко-далеко в небо. Только и услышат отчаянный дикий крик несчастного: «О-о-о! Ноги! Жжет! Я упаду! О-о-о!»
Или же он прикоснётся к нему и отправит обратно.
Такого человека считают проклятым. Он вдруг начинает страшно худеть и кричать от боли, в глазах появляется тоска, а кожа кровоточит и рвётся на костях. Сколько он ни ест, он продолжает худеть и спрашивает: не умер ли кто сегодня? Его безудержно тянет к человеческому мясу.
Оджибва, микмаки, кри — или любое другое северное племя — знают, что рано или поздно проклятый станет каннибалом, а сердце его превратится в лёд.
Тогда самые сильные мужчины наваливаются на него. Шаман берёт ритуальный нож и отрезает ему пальцы, пока на их месте не выросли длинные когти. Затем его оттаскивают к тотему, связывают и разжигают вокруг огонь. К этому времени каннибал меняется до неузнаваемости: он покрывается белым мехом и вытягивается — кости при этом постоянно хрустят, ломаются и срастаются обратно, — его рвёт кровью, зубы выталкиваются быстрорастущими клыками, а череп деформируется в подобие волчьего.
Голова кружится.
Водяное колесо возвышается надо мной. Конвейерная лента виднеется за механизмами, сломанными тачками и кучей выработки. Вокруг раскиданы ржавые кирки и лопаты, словно их бросили в испуге и выскочили, спасаясь, на подвесной мост. Мост частично обвалился. Может быть, он обвалился в тот момент, когда по нему в панике бежали рабочие.
Поворачиваюсь к тоннелю. Он кажется бесконечным.
Здесь темно и холодно, я хромаю вдоль стены, и под ладонью у меня осыпается каменная крошка. Пытаюсь хоть что-то разглядеть, но тщетно. Провожу рукой по неровной и шероховатой поверхности, пальцы натыкаются на прелое подгнившее бревно. Что-то — паук! — прикасается к коже тонкими проворными лапками и бежит по запястью. Едва не отдёргиваю руку. Потом опираюсь на поручень и только тогда делаю шаг. Затем ещё, и ещё, и ещё один.
Спотыкаюсь о булыжник и замираю, слышу только собственное напряжённое дыхание. Капли срываются с потолка.
И ещё — осторожные крадущиеся шаги.
Закрываю глаза и напоминаю себе, что я всё ещё остаюсь в здравом рассудке, я остаюсь в здравом рассудке, я остаюсь…
Кто-то дует в лицо холодом.
Это ты, Бет?
Она берёт меня за руку.
(дописано позже)
«Можно я возьму твой» рэм«, пап? Мы сегодня будем у Эмили».
«Конечно, — он кидает ей ключи. — Только будь осторожна и присмотри там за Ханной. Ты ведь знаешь, какая она».
«Люблю тебя!»
«И я тебя тоже, дорогая».
Ненавижу её. Сколько раз они говорили мне, что она — лучшая среди нас, любимая дочь и сестрёнка, лучшая подруга.
Её всегда замечали первой. Даже когда Джош был с нами, я чувствовала себя лишней. Сначала он обращался к ней, потом поворачивался ко мне. Я умела скрывать свои эмоции. Она и Джош всё время пытались защитить меня, будто я была слишком глупой и доверчивой. Теперь же он ищет её, её милые кости под грудой камней, но правда в том, что из нас двоих должна остаться только одна.
Она берёт меня за руку, но я отступаю.
Возвращаюсь обратно.
Запись девятая
Курган её рассыпался. Камни лежат так, словно она толкала их изнутри, дощечка с выцарапанным именем отброшена.
Это не я сделала, а они…
Подползаю к Бет и в изнеможении растягиваюсь рядом. Пытаюсь злиться, но только горячие слёзы текут по щекам.
Должна это сделать. Стоит подумать об этом, как рот наполняется слюной, желудок сжимается в голодных спазмах. Прости меня, Бет, простите все. Беру её за тонкое запястье, холодные обескровленные пальцы ложатся в ладонь. Рассматриваю их, как мне кажется, в последний раз. Если они вдруг сожмутся, то я подскочу и, несмотря на сломанную ногу, с воплями помчусь на противоположный берег.
Ха-ха! Шутка.
Ханна научилась шутить.
Моя еда всегда должна быть рядом со мной…
Запись десятая
Просматриваю то, о чём поведала ранее. Рациональное решение, здравомыслие?! Не смешите меня! Нет ничего важнее еды. НИЧЕГО!
Запись одиннадцатая
Злой Бог Пожирающий Людей.
Что ты знаешь о нём, Бет?
Говорят, у него ледяное сердце. Он приходит из продуваемых северными ветрами пустошей, где есть только стужа и голод. Грот сотрясается от эха его шагов.
Он приближается ко мне.
Никто и никогда его не видел, но местные алгонкинские племена верят, что он выше тысячелетнего ельника. Самое могучее дерево склонится перед ним, если он промчится мимо. Столь быстрый, что и не заметишь его. Если же Злой Бог Пожирающий Людей заметит одинокого путника в лесу, то он подхватит его и унесёт далеко-далеко в небо. Только и услышат отчаянный дикий крик несчастного: «О-о-о! Ноги! Жжет! Я упаду! О-о-о!»
Или же он прикоснётся к нему и отправит обратно.
Такого человека считают проклятым. Он вдруг начинает страшно худеть и кричать от боли, в глазах появляется тоска, а кожа кровоточит и рвётся на костях. Сколько он ни ест, он продолжает худеть и спрашивает: не умер ли кто сегодня? Его безудержно тянет к человеческому мясу.
Оджибва, микмаки, кри — или любое другое северное племя — знают, что рано или поздно проклятый станет каннибалом, а сердце его превратится в лёд.
Тогда самые сильные мужчины наваливаются на него. Шаман берёт ритуальный нож и отрезает ему пальцы, пока на их месте не выросли длинные когти. Затем его оттаскивают к тотему, связывают и разжигают вокруг огонь. К этому времени каннибал меняется до неузнаваемости: он покрывается белым мехом и вытягивается — кости при этом постоянно хрустят, ломаются и срастаются обратно, — его рвёт кровью, зубы выталкиваются быстрорастущими клыками, а череп деформируется в подобие волчьего.
Страница 6 из 7
