Фандом: Hikaru no go. При шепоте голосовые связки напряжены гораздо больше, чем при крике.
Добавить в моё избранное
4 мин, 2 сек 4631
Предутренний зыбкий свет, сочащийся сквозь окно, вычерчивал силуэт прижатого к щеке плеча и острые контуры лопаток — сведенные вместе они казались основаниями крыльев, тех, что поднимают в небо. Тонкие нервные пальцы сжимали наволочку и прятали от взгляда ту половину любимого лица, что не утопала в подушке. Черная прядь изрядно отросших волос, выбившаяся из растрепавшейся за ночь косы, небрежным мазком туши обозначила начало какого-то кандзи на бледной спине. Сползшая простыня давала простор действиям, и Шиндо потянул тонкую ткань ниже, приоткрывая поясницу с еще оставшимися на ней темными следами его собственных пальцев, — он никогда не мог рассчитать силу.
Если провести по линии позвоночника сверху вниз, чуть царапая нежную кожу ногтями, спина прогнется именно так, как нужно, чтобы стать хоть на миллиметр ближе. Хикару точно знал это. Если повторить этот путь языком, медленно и вдумчиво, то можно услышать полувздох-полустон. Всегда тихий, на грани человеческого слуха. И какой-то сдержанный, словно издающий его Акира боялся — боялся спугнуть мимолетность счастья слишком громким звуком, выплеснуть его из себя во внешний мир — и с тем потерять. Даже стискивая его плечи до боли и фиолетовых синяков, зажмуриваясь и сжимая узкие побелевшие губы, Акира не переставал сдерживаться, лишь беззвучно выдыхал воздух сквозь зубы.
За год Хикару научился различать тончайшие оттенки этих стонов-всхлипов, безошибочно угадывая, как именно тот или иной вызвать. Если прикусить зубами мочку уха, можно добиться слегка — каждый раз! — удивленного выдоха, а если, не сдерживаясь, до боли сжать зубы вокруг твердой бусинки соска, всхлип выйдет протяжный и немного хрипловатый. Чуть сдвинуть мягкую кожу на головке зубами, сильно надавить языком, вызывая рефлекторный толчок вперед, — и получить короткий резкий выдох, почти беззвучный, такой же, какой Акира выдавал, проигрывая ему партию по сдаче, — это походило на ругательство, в котором ощущалось одновременное восхищение талантом Хикару и невольное разочарование собственной слабостью.
Да, Хикару мастерски освоил искусство игры на инструменте тела Акиры, доводя того до состояния экстаза, извлекая звуки разной высоты в диапазоне от нуля до тридцати децибел. Он настолько натренировал свой слух, что начал слышать шелест падающих листьев сквозь шум дождя. Он прослушал огромную коллекцию стонов Акиры, а мечтал когда-нибудь услышать его крик.
Нет, Акира орал на него неоднократно, да так, что дрожали стекла в окнах соседних домов, а испуганные птицы облетали стороной их сад. Он кричал во время тренировочных игр, во время разбора его партий, на улице, в метро, в кафе… однажды наорал даже в официальной встрече в игровом зале Нихон Киин, благо хоть не в Юуген-но ма, — и так всякий раз, когда Хикару выводил его из себя. Крики Акиры тоже имели свою шкалу дифференциации, но ни один из них так и не занял место в самом ее начале: место самого желанного крика, того, что Хикару видел в расширенных зрачках и искаженном удовольствием лице, читал в стекающих по виску капелькам пота, которые сам заботливо слизывал, ощущал в напряженном теле и сжимающихся в оргазме мышцах, обнаруживал кровоточащими царапинами на своих плечах и спине… но так ни разу и не слышал.
Сам Хикару не просто кричал — бесстыдно выл в голос, срывая его до хрипоты и боли в горле, чувствуя Акиру в себе, царапая его руки в невозможности ускорить и без того быстрые резкие толчки, без остановки выстанывал в ночь имя единственного на свете дорогого человека, разрешая вселенной и всем существующим богам знать, наблюдать со стороны и завидовать им, не опасаясь мести или подвоха, — потому что верил, хотел, мечтал, надеялся… что Акира останется с ним навечно. Ведь не может же быть иначе, верно? Они же предназначены друг другу судьбой, сами боги го свели их много лет назад в той первой партии, плотно переплетя нити их жизней в единый черно-белый узор из гоиси.
Акира вздохнул и перевернулся на бок, открывая беззащитный изгиб шеи. Хикару не удержался и провел пальцем от мочки уха до ключицы, сжал плечо и зарылся носом в волосы Акиры. Тот пробормотал сквозь сон что-то похожее на «Шиндо, ты свинья, дай поспать», но поддался обнимающим его рукам, откинувшись спиной на Хикару. Воспользовавшись разрешением тот скользнул ладонями по груди Акиры, едва ощутимо сжав соски, и почувствовал, как напрягся его живот. Еле слышный всхлип не заставил себя ждать, и Хикару продолжил, спускаясь пальцами все ниже.
Проследить губами цепочку выступающих позвонков, прикусывая кожу, оставляя на ней краснеющие следы; нырнуть требовательным языком в теплую ложбинку и услышать над головой испуганное «Что ты творишь?», исцеловать внутреннюю поверхность бедер, оставляя темные следы-укусы — как право собственности; нетерпеливо поглаживать уже влажную горячую головку пальцами, вслушиваться в тихие знакомые стоны и бессвязный шепот, различая в нем нескончаемое «Хикару-Хикару-Хикару-Хикаруууу».
Если провести по линии позвоночника сверху вниз, чуть царапая нежную кожу ногтями, спина прогнется именно так, как нужно, чтобы стать хоть на миллиметр ближе. Хикару точно знал это. Если повторить этот путь языком, медленно и вдумчиво, то можно услышать полувздох-полустон. Всегда тихий, на грани человеческого слуха. И какой-то сдержанный, словно издающий его Акира боялся — боялся спугнуть мимолетность счастья слишком громким звуком, выплеснуть его из себя во внешний мир — и с тем потерять. Даже стискивая его плечи до боли и фиолетовых синяков, зажмуриваясь и сжимая узкие побелевшие губы, Акира не переставал сдерживаться, лишь беззвучно выдыхал воздух сквозь зубы.
За год Хикару научился различать тончайшие оттенки этих стонов-всхлипов, безошибочно угадывая, как именно тот или иной вызвать. Если прикусить зубами мочку уха, можно добиться слегка — каждый раз! — удивленного выдоха, а если, не сдерживаясь, до боли сжать зубы вокруг твердой бусинки соска, всхлип выйдет протяжный и немного хрипловатый. Чуть сдвинуть мягкую кожу на головке зубами, сильно надавить языком, вызывая рефлекторный толчок вперед, — и получить короткий резкий выдох, почти беззвучный, такой же, какой Акира выдавал, проигрывая ему партию по сдаче, — это походило на ругательство, в котором ощущалось одновременное восхищение талантом Хикару и невольное разочарование собственной слабостью.
Да, Хикару мастерски освоил искусство игры на инструменте тела Акиры, доводя того до состояния экстаза, извлекая звуки разной высоты в диапазоне от нуля до тридцати децибел. Он настолько натренировал свой слух, что начал слышать шелест падающих листьев сквозь шум дождя. Он прослушал огромную коллекцию стонов Акиры, а мечтал когда-нибудь услышать его крик.
Нет, Акира орал на него неоднократно, да так, что дрожали стекла в окнах соседних домов, а испуганные птицы облетали стороной их сад. Он кричал во время тренировочных игр, во время разбора его партий, на улице, в метро, в кафе… однажды наорал даже в официальной встрече в игровом зале Нихон Киин, благо хоть не в Юуген-но ма, — и так всякий раз, когда Хикару выводил его из себя. Крики Акиры тоже имели свою шкалу дифференциации, но ни один из них так и не занял место в самом ее начале: место самого желанного крика, того, что Хикару видел в расширенных зрачках и искаженном удовольствием лице, читал в стекающих по виску капелькам пота, которые сам заботливо слизывал, ощущал в напряженном теле и сжимающихся в оргазме мышцах, обнаруживал кровоточащими царапинами на своих плечах и спине… но так ни разу и не слышал.
Сам Хикару не просто кричал — бесстыдно выл в голос, срывая его до хрипоты и боли в горле, чувствуя Акиру в себе, царапая его руки в невозможности ускорить и без того быстрые резкие толчки, без остановки выстанывал в ночь имя единственного на свете дорогого человека, разрешая вселенной и всем существующим богам знать, наблюдать со стороны и завидовать им, не опасаясь мести или подвоха, — потому что верил, хотел, мечтал, надеялся… что Акира останется с ним навечно. Ведь не может же быть иначе, верно? Они же предназначены друг другу судьбой, сами боги го свели их много лет назад в той первой партии, плотно переплетя нити их жизней в единый черно-белый узор из гоиси.
Акира вздохнул и перевернулся на бок, открывая беззащитный изгиб шеи. Хикару не удержался и провел пальцем от мочки уха до ключицы, сжал плечо и зарылся носом в волосы Акиры. Тот пробормотал сквозь сон что-то похожее на «Шиндо, ты свинья, дай поспать», но поддался обнимающим его рукам, откинувшись спиной на Хикару. Воспользовавшись разрешением тот скользнул ладонями по груди Акиры, едва ощутимо сжав соски, и почувствовал, как напрягся его живот. Еле слышный всхлип не заставил себя ждать, и Хикару продолжил, спускаясь пальцами все ниже.
Проследить губами цепочку выступающих позвонков, прикусывая кожу, оставляя на ней краснеющие следы; нырнуть требовательным языком в теплую ложбинку и услышать над головой испуганное «Что ты творишь?», исцеловать внутреннюю поверхность бедер, оставляя темные следы-укусы — как право собственности; нетерпеливо поглаживать уже влажную горячую головку пальцами, вслушиваться в тихие знакомые стоны и бессвязный шепот, различая в нем нескончаемое «Хикару-Хикару-Хикару-Хикаруууу».
Страница 1 из 2
